Шпеер
Шрифт:
Эй, Ларри, чего в ладоши хлопаешь? Мой восставший хуй приветствуешь?
Ах, ты к себе внимание привлекаешь. Смотри, а то я уже твою оторванную голову Дискоболу примерил.
— Дамы и господа, удручающая новость.
Что, пойло кончилось? Плату за занятия повысить вздумал?
— Наш натурщик заболел. Поэтому предлагаю перейти в зал скульптуры.
— Сколько можно скульптуру! Вы же обещали, мэтр! Другого пригласите! Такие деньги платим, и за что? Я, между прочим, пожаловаться могу!
Ух, клыкастая дама. Живого мясца захотела? По тебе видно,
О, Ларри, от страха хлебнуть захотелось? Чего растерялся?
— Все модели задействованы. Извините, мэм. В следующий раз...
— Сэр, мы и впрямь настроились. Уже в раж вошли, хе-хе. Неужели пригласить некого?
А ты, мазила, чего канючишь? По твоим работам не поймешь, живое оно было или мертвое, какая тебе ра...
— А вот ведь мальчик у вас! Подходящий мальчик!
Что ты сказала, подлая бабенка? Куда глаз положила, на моего Адама? Больше ничего не хочешь?
— Мэм, а может, ВЫ присядете? Вроде бы формами Бог не обидел.
Нет, таким злым голосом ты зря, Рэй. И в глазах, небось, любовь к дамской плоти так и горит, как у Джека-Потрошителя.
— Вы меня за кого принимаете, сэр?
Ага, испугалась. Голосишко задрожал. Так тебе и надо, жирная подушка.
— Мальчик? Отличная мысль. Эй, Адам! Раздевайся, посидишь! Заработаешь. Деньги-деньги.
— Ларри, нет!
Это я кричу?
Адонаи! Только не это! Адам! Что ты творишь! Понятливый вдруг стал? Снимаешь грязный фартук и идешь на эшафот? Да я убью тебя, здесь, сейчас!
— Рэй, что такое?
— Он не будет позировать!
Адам, прекрати! Ты назло мне делаешь, в душу гадишь, убить хочешь! Обиделось ваше панство, знаю! Фартук снял, рубашку расстегнул! О небеса, нет!
— Что значит, он не будет? Адам, иди сюда, умничка, да-да, снимай, всё снимай, не бойся, тут не холодно.
— Ларри, стой!
Рэй, думай, быстро, решай, ты можешь!
— Маэстро, на минуту.
Уставился пьяными сердитыми глазками. Хочешь ублажить богатых бездарных леди, возжаждавших юной плоти?
— Ларри, дорогой, поймите, Адам — нелегал. Вы понимаете, что делаете? Одно дело, полы мыть, если что, не докажешь, скоблил он их или нет! Но работа — на холсте — каждого из группы — вещдок, знаете слово такое? Обнаженка тем паче! А вдруг ему что-то в голову взбредет, судиться с вами, скажем? Например, заявит, что принудили? Вы не представляете, на что нелегалы только не идут, если их вдруг попытаются депортировать. Нам нужны неприятности? Или у вас денег лишних много, Маэстро?
Ага, протрезвели глазки. Деньги, неприятности. Кто не протрезвеет.
— Ох бл..., не подумал даже! Спасибо, Рэй, мне бы в голову не пришло...
Опять в ладоши хлопаешь. На кой, и так все на нас пялятся. И эти вот глаза, чертов мед и коньяк, гнев в них, обида и... Нет, Рэй, тебе показалось!
— Простите, дамы и господа, к сожалению, мы не можем... Одевайся, Адам! Что уставился, одевайся, я сказал! Мы не можем задействовать милого юношу, поэтому все-таки переходим в зал скульпту...
—
Шутишь, клыкастая?
— Предлагаю свою кандидатуру. Вместо Адама.
Рэй, соображаешь, на что идешь?
— Вы серьезно, сэр? Было бы замечательно!
Эль-Олам,¹ помоги мне!
— Рэйвен, отличная идея! Тогда присаживайся, не бойся, ткань чистая, глаженая!
Ларри, Ben-zona,² завернуть тебя в эту чистую ткань — и с моста! Ей-богу, я не Дискобол, но метнул бы.
Чистая ткань, чистая ткань... Ответишь за каждую мандавошку, Маэстро! Ах, не в том дело. Почему это так постыдно? Рэй, успокойся, ты не видел пялящихся на твое тело людей? Сколько их было? Сауны, бани, клубы, допросы, бригады врачей... Ну да, не в такой обстановке... Но разве тебя не учили ничему никогда не удивляться?
Ты спокоен. Яхве, хвала Тебе, даже не краснею. Раздеваюсь, вот вам. Да пошли вы к дьяволу. Плохо, друг мой Цезарь беспокойно приподнял голову. Единственное, что волнует. Умри, предатель! Спи, скотина, позировать с эрекцией, на радость клыкастой даме?
А к черту.
Урод, не урод. Рисуйте. Рисуйте, черти бездарные. Ларри, убери грязные пальцы с моей ноги! Ах, не так расселся? Не похож на роденовского Мыслителя, задумавшего взорвать арт-студию? Бог мой, Яхве-Шаммах, на кой черт я вызвался? Да ладно. Кто угодно, пусть я, но не ты.
Паркет, заляпанный кармином. Запекшаяся кровь. Плохо моешь, Адам. Вот пятно, уродливое. Надо бы ацето...
— Рэй, не опускай голову! Вот так, да-да. Подбородок чуть левее... Не меняй позу.
Да чтоб ты подох, Маэстро. Рэй, идиот, ты высидишь два часа мордой в тусклое окно?
Высидишь. Смешно. Сам знаешь, и не то высидишь.
Как бы этот гад, Ларри, не воспользовался и не начал приглашать на сеансы.
Сижу. Голый, в чем мать. Спасибо, Цезарь присмирел. Оказывается, не так и страшно. Ларри привычно бубнит. Глаза рисовальщиков мажут по телу, ну а что тело, оболочка грешной души? Сегодня существую, завтра в цинковой упаковке... С номером и без имени. Ловите момент, господа. Вот сука, карандаш вытягиваешь, пропорции прикидываешь? Лицо мечтательное, ну-ну. Я тебя так поиметь могу, что не вспомнишь, в какой руке карандаш держать. Вся такая истекающая любовью — Яхве всемогущий, задави это слово!
Ты утром сказал: «Я тебя люблю, Рэй». Знаешь, сколько раз я слышал эту ложь? Почему каждая свежая молодая задница считает своим долгом разинуть исцелованный рот и сказать затасканные слова? Стоит отделать разок эту задницу, и вот вам, вуаля, люблю наутро! В диапазоне от пятнадцати до двадцати, чем старше, тем меньше шансов услышать пошлый бред. Может, не стоило так зло смеяться? Тем более, что не смеяться, взвыть захотелось.
Знаю, почему так. Ты лжешь профессионально, Рэй, привык уже. И потому ждешь от тех, кто рядом, искренности и чистоты. Питаешься честностью, как голодный, пьешь ее, как измученный жаждой, ибо не судьба тебе быть откровенным, даже с самим собой.