Сильнее всего
Шрифт:
Больше всего удивляло бакенщика то, что лебеди, по-видимому, и не думали улетать на юг. Наступали холодные осенние дни, всё меньше и меньше оставалось перелётных птиц в тайге и на реке, а лебеди как ни в чём не бывало плавали вокруг островка или отсиживались от непогоды в побуревших камышах.
Наконец промчались запоздалые гусиные косяки. Среди оголённых деревьев зашумел пронизывающий ветер, в воздухе замелькала снежная крупа. На озере
По реке прошли последние пароходы. Никита Семёнович начал снимать бакены и, занятый этой работой, не заметил, как пролетело время. Однажды ночью на скованную морозами землю выпал снег и больше уже не растаял. Наступила долгая сибирская зима.
Лебеди перебрались к устью впадающей в озеро речки. Это место, где постоянно бурлила на подводных камнях вода, никогда не замерзало, и старик подивился чутью птиц. Как они могли узнать, не бывая здесь зимой, что полынья в устье не затягивается льдом даже в самые лютые морозы?
Зима в этом году начиналась на редкость суровая. Не прошло и месяца с тех пор, как выпал первый снег, а тайга уже трещала от мороза, какой не всегда бывает даже в январе. Лебеди съёжились, нахохлились и совсем не походили на тех царственных птиц, что так гордо красовались на озере летом.
«Ох, замёрзнут, бедняги!.. — вздыхал Никита Семёнович, шагая по толстому льду. — Или с голоду пропадут… Попробовать разве подкармливать их?»
Но в следующую минуту бакенщик подумал, что у незамерзающей полыньи птицы будут сыты. Лишь бы только выдержали зимнюю стужу!..
Рыбаку больше нечего было делать на озере, но лебеди не давали ему покоя, и он каждое утро приходил сюда, чтобы хоть издали посмотреть на них. И, глядя на лебедей, добывающих со дна какую-то пищу, старик иногда думал: «А может, и перезимуют… Большие, сильные птицы! Велик ли воробей, а самые трескучие морозы переносит…»
Однажды ночью разгулялась бешеная пурга, и Никита Семёнович, лёжа на тёплой печке, долго слушал, как грозно гудит тайга и воет в трубе ледяной ветер. Сухой, колючий снег с силой хлестал в стёкла. Потом окна завалило сугробами, и в избушке стало тихо, как в подвале.
Утром пурга унялась, стало немного теплее. С трудом выбравшись из сторожки, бакенщик, увязая до пояса в снегу, пошёл на озеро.
У полыньи всё было так же, как и всегда. Искрился на солнце голубой лёд, бурлила вода, в морозном воздухе клубился пар. Только лебеди исчезли.
Никита Семёнович долго бродил вокруг полыньи, копался палкой в снегу, приглядывался к каждому бугорку. Старик уже совсем было решил возвращаться домой, когда вдруг наткнулся на птиц под крутым берегом речки. Тесно прижавшись друг к другу, лебеди сидели неподвижно среди кустов, и их почти невозможно было отличить от снега.
Бакенщик хлопнул рукавицами. Птицы не пошевелились. Тогда старик сделал несколько шагов вперёд и только тут понял, что лебеди мертвы.
Опустив голову, Никита Семёнович стоял над замёрзшими птицами, и перед ним, как видение, всплывала эта гордая пара на зыбких волнах, освещённых розовым отблеском утренней зари… Затем, подняв лебедей
В этот день старик был скучен и неразговорчив.
Внучка Галя потрогала лебедей:
— Что же с ними делать, дедушка? Перья ощипать?
— Не трожь! — глухо ответил Никита Семёнович — В музей их отправлю. Не должна такая красота пропадать!
Он стал осматривать лебёдку и вдруг, оживившись, подозвал Галю:
— Смотри-ка, смотри! Видишь?
— Вижу, — отозвалась девочка. — Нарост на крыле — кость, наверно, перебита была…
— То-то и оно! — воскликнул Никита Семёнович. — Летать-то она летала, а пуститься с таким крылом в дальний путь не решилась.
И тут бакенщик вспомнил, как летом он примечал, что лебёдка очень неохотно поднималась в воздух, если и летала, то всегда медленнее, чем лебедь.
— Потому она и зазимовала… — сказал Никита Семёнович, как бы отвечая на свои мысли.
— А лебедь зачем же остался? — спросила Галя. — Ведь он здоровый был.
Бакенщик долго молчал, глубоко затягиваясь из трубки, потом тихо произнёс:
— Дружба!..
БЕЛЯНКА И ЕЕ СОСЕДИ
На окраине Таймырской тундры, где в Карское море впадает река Пясина, остановилась табором бригада колхозных рыбаков. Их было двадцать — крепких, закалённых непогодой северян, и с ними повариха Фёкла Романовна Жукова. Уже несколько лет подряд приезжали сюда рыбаки. По последней санной дороге пересекали они на нартах тундру и, отослав собачьи упряжки обратно, начинали устраиваться на лето. На берегу реки вырастали палатки, появлялись кучи напиленных из плавника дров, нерастаявший снег покрывался сетью тропинок, и через каких-нибудь два-три дня можно было подумать, что люди жили здесь всю зиму.
Как всегда бывает на новом месте, у Жуковой нашлось множество больших и малых дел. В хлопотах по хозяйству она и не заметила, как подкралась дружная северная весна, как очистилась ото льда река и с юга в тундру хлынули стаи перелётных птиц. Только в день выезда рыбаков на ловлю, когда тихо стало в полотняном посёлке, Фёкла Романовна вздохнула наконец свободно и, закончив нехитрую свою стряпню, вышла на берег реки.
Стоял майский солнечный день. Чист и прозрачен был воздух, ясны бескрайние дали. Пясина, разлившаяся на много километров вширь, сверкала гребнями ленивых волн, и от коротких этих вспышек вся река казалась усеянной ярко мерцающими звёздами.
Фёкла Романовна села на камень, повернула лицо навстречу тёплому ветру. Прикрыв глаза от солнца ладонью, она стала смотреть в ту сторону, где чёрными поплавками покачивались на волнах рыбацкие лодки.
Вдруг сзади раздался лёгкий шорох. Жукова обернулась и увидела в нескольких шагах от себя песца. Теперь, во время линьки, он выглядел необычно, и на первый взгляд в нём трудно было узнать недавнего северного красавца. Клочки белоснежной шерсти виднелись только на животе, а спину и бока зверька покрывал совсем не идущий к нему тёмно-серый наряд.