Сипстрасси
Шрифт:
Он принял это бремя и поискал убежища в элиримас-опустошении. Но его сознание погрузилось в воспоминания. Он вновь увидел странную красоту конца мира. Ему было пятнадцать, и он стоял во дворе отцовского дома в Балакрисе. И увидел, как солнце медленно закатилось на запад, а затем стремительно вновь вознеслось на небо. Ударил бешеный ветер, и дворец Пендаррика замерцал золотом. Он услышал вопль, увидел, как женщина указывает рукой на горизонт.
Колоссальная черная стена заслоняла небо и росла, росла.
Несколько мгновений он смотрел
Это был первый день Ферага, день, когда Пендаррик спас восемь тысяч мужчин, женщин и детей, превратив Балакрис в одни огромные врата, ведущие в другой мир. Атлантиды больше не было, слава ее вскоре исчезла из людской памяти.
Так началась долгая бессмертная жизнь Кулейна лак Ферага, Воина Тумана.
Так и не сумев достигнуть высот элири-мас, Кулейн вернулся в настоящее и открыл глаза. Его поразила мысль, смягчившая внутреннее напряжение. Ахилл и все другие смертные, погибшие от меча Кулейна, наверное, чувствовали то же, что он сейчас. Какая надежда остается смертному, когда он вступает в поединок с богом? И все-таки они обнажали мечи и выходили на бой с ним, точно так же, как смертный Кулейн выйдет на бой с бессмертным немертвецом Гильгамешем. И прекрасно, что последний земной опыт Кулейна будет познанием новой истины. Наконец он постигнет то, что чувствовали они.
Позднее он все еще сидел погруженный в размышления, когда в хижину вошел Пендаррик, будто из соседней комнаты.
Кулейн улыбнулся, встал, и они обменялись рукопожатиями. Возник стол, а рядом два ложа и кувшин с вином на столе вместе с двумя хрустальными кубками.
– Какая здесь прекрасная ночь! – сказал Пендаррик. – Я всегда любил аромат лаванды.
Кулейн наполнил кубок вином и возлег на ложе.
Царь выглядел таким же, как всегда: золотистая борода только что завита, могучий торс, внимательные глаза, затворенные от попыток проникнуть в его мысли.
– Зачем ты явился?
Пендаррик пожал плечами и наполнил свой кубок.
– Явился побеседовать со старым другом в ночь перед тем, как он отправится в дальний путь.
Кулейн кивнул.
– Как Туро?
– Теперь он Утер Пендрагон и командует войском. Я подумал, тебе будет интересно узнать, как он его обрел.
Кулейн выпрямился на ложе.
– Ну и?..
– Отправился в Пустоту и вернул Девятый легион.
– Неужели?
– И у него твой меч, хотя я до сих пор
– Расскажи мне… со всеми подробностями.
И Пендаррик рассказал, задержавшись на том, как повел Лейту к центральному алтарю.
– Я все еще не понимаю, почему велел ей сделать это. Словно в мозгу у меня раздался чей-то голос. Я был поражен не меньше нее, когда она достала меч, – и даже куда больше, если сообразить, что из этого следует. Она проникла в прошлое, в то место и в то время, в которых уже существовала. А мы оба знаем, что это невозможно. Такая вот чудесная загадка!
– Тебе следует обсудить ее с Мэдлином.
– Не премину, хотя он мне не нравится. Внутри него прячется пустота. Он не умеет любить. Да я и не уверен, что хочу узнать разгадку. Одна из бед бессмертия – что за столько столетий очень мало вопросов остается без ответа. Так пусть этот будет одним из них.
– Способен Туро… Утер… победить Горойен?
– Не могу сказать. – Пендаррик пожал плечами. – Она обладает огромной силой. Но сейчас меня больше заботит Кулейн. – Он протянул руку над столом и раскрыл пальцы. Из них на стол упал Сипстрасси.
– Взять его я не могу, – сказал Кулейн. – Но поверь, очень этого хочу.
– А без него ты способен победить?
– Быть может. Я кое-что умею.
– Мне Гильгамеш никогда не нравился, и мне кажется, что его неспособность воспринять силу Сипстрасси была приговором суда гораздо более высокого, чем мой. Но нельзя отрицать, что воином он был грозным… истинным ролиндом.
– Как и я.
– Как и ты, – согласился Пендаррик. – Но у него, мне кажется, нет души. В Гильгамеше нет никакого величия. И никогда не было. По-моему, мир для него окрашен в серый цвет. Когда Горойен вернула его, она обрекла себя на гибель, так как Кровь-Камень усилил его болезнь настолько, что она передалась ей.
– Я все еще люблю ее, – признался Кулейн. – Я не мог причинить ей вреда.
– Знаю. – Царь налил себе вина и отвел взгляд от Кулейна. – Есть еще кое-что, и я до сих пор не уверен, поможет ли это тебе или погубит тебя. – Голос Пендаррика дрогнул, и Кулейн почувствовал странное напряжение во всем теле. Царь облизнул губы и сделал глоток. – Горойен не знает, что мне известна эта… тайна. – Он погрузился в молчание, которое Кулейн не стал нарушать. – Прости, мой друг, – сказал наконец Пендаррик, – я не могу выразить, как это тяжело для меня.
– Тогда ничего мне не говори, – сказал Кулейн. – После завтрашнего дня это уже не будет иметь никакого значения.
Пендаррик покачал головой.
– Когда я рассказал тебе про Лейту и меч, кое о чем я умолчал. Что-то… кто-то потребовал, чтобы я открыл тебе всю правду. Да будет так. Ты помнишь дни в Ассирии, когда Горойен заболела горячкой, которая почти ввергла ее в безумие?
– Конечно. Она чуть было не умерла.
– Решила, что ненавидит тебя, и рассталась с тобой.
– Но ненадолго!