Сипстрасси
Шрифт:
– Недурной выпад, но тебе следует научиться лучше маскировать свои намерения, – сказал он. – Или тебя обучал торговец рыбой?
Гильгамеш взвизгнул и снова атаковал: его мечи мелькали в воздухе с немыслимой быстротой. Кулейн отбивал удары, увертывался, пятился, все больше и больше оттесняемый к острому выступу в обрыве. Он нырнул под свистящее лезвие, метнулся вправо, перекатился через плечо и вскочил. Из рассеченного бока сочилась кровь.
– Уже лучше, – сказал он, – но ты был открыт для удара слева.
Это была ложь, но тон Кулейна был категорично твердым.
– Я еще не встречал человека такого болтливого, как ты, – ответил
– А я бы выковырял глаза, – ответил Кулейн. – У тебя они такие, словно в них так и остались могильные черви.
– Будь ты проклят! – завопил Гильгамеш, и оба его клинка почти достигли лица Кулейна. Воину Тумана потребовались все его силы, чтобы отбить их. Нанести ответный удар возможности не было. Гильгамеш трижды сумел прорвать его защиту – полоснул его по груди, проколол бок и пронзил плечо. Вновь он вывернулся, перекатившись через плечо и поднявшись на ноги.
– Где же теперь твои насмешки, отец? Я что-то не слышу их.
Кулейн выпрямился, устремив взгляд серых глаз в безжизненные зрачки своего противника. Теперь им овладела страшная уверенность, что нанести поражение Гильгамешу и остаться в живых ему не дано. Он попятился, споткнулся, и Гильгамеш прыгнул вперед. Однако Кулейн вдруг упал на землю, перекатился и встал прямо перед Гильгамешем. Меч Владыки Битв погрузился в грудь Кулейна, рассекая легкие, но меч Воина Тумана вошел снизу вверх в живот врага и пронзил сердце. Гильгамеш застонал, и его голова упала на плечо Кулейна.
– Я победил тебя, – прошептал он. – Я всегда знал, что так и будет.
Кулейн попятился, и труп соскользнул на землю, уткнувшись в нее лицом. Кулейн споткнулся: кровь заливала его легкие, душила его. Он упал на колени и уставился на рукоять меча, торчащую из его груди. Изо рта у него хлынула кровь.
На скале над ним закричала Горойен. Она спрыгнула вниз, подбежала к Кулейну и рывком вырвала меч из его груди. Он упал, а она вынула из кармана туники маленький Сипстрасси, поднесла к ране в груди… и замерла, глядя на свои руки – морщинистые, в коричневых пятнах старости.
Но как это могло быть, если пять тысяч человек погибли, чтобы напитать ее Кровь-Камень? И она поняла, что спасти ей жизнь может только вот этот осколочек Сипстрасси, который она держит над Кулейном.
Она взглянула в лицо умирающего.
Он попытался покачать головой, внушая ей, что она должна жить, и погрузился в сон смерти.
Рука Горойен опустилась, энергия перетекла в тело Кулейна, заживляя раны, исцеляя легкие, действуя, действуя, беря верх над его смертностью. Волосы у него потемнели, кожа на лице обрела молодую упругость.
Наконец камешек совсем почернел.
Кулейн очнулся и увидел, что рядом с ним распростерто похожее на скелет тело, увидел желтоватую седину волос. Он закричал от муки в холодное небо, – хотел приподнять ее, но шелестящий шепот его остановил. Красные гноящиеся глаза приоткрылись. Он скорчился над ней и услышал последние слова Горойен, богини Астарты, богини Афины, богини Фрейи.
– Вспоминай обо мне…
Последний тлевший уголек жизни угас, кости рассыпались в белесый прах, ветер подхватил его и развеял по каменистой земле.
Утер, Прасамаккус и Лейта молча шли вперед, а пятьдесят легионеров двигались шеренгой, держа щиты поднятыми. Черная крепость становилась все больше, все зловещее. В узких окнах не светилось ни единого огонька,
Прасамаккус шел, наложив стрелу на тетиву, Лейта держалась рядом с Утером. Позади них шагал Магриг с шестью воинами Пинрэ. Его взгляд вперялся в спину Утера – стоило ему посмотреть на крепость, как ноги у него подкашивались, а сердце словно старалось выпрыгнуть из груди. Но куда бы ни пошел Берек, Магриг намеревался идти следом, а когда Царица-Ведьма будет мертва, божок отправится за ней. Магриг твердо знал, что принц ни за что не откажется от власти над пинрэйцами, и не собирался допустить, чтобы его край вместо чародейки терзал чародей.
С каждым шагом их напряжение росло в ожидании, что вот-вот вспыхнет пламя и пожрет их, точно призрачный легион, сотворенный Утером. Но пусть медленно, они приблизились к крепости, и Утер вступил на мост перед надвратными башнями. Он вынул Меч Кунобелина, взглянул вверх на словно пустующий парапет и шагнул вперед.
Внезапно из мрака выскочила звероподобная фигура, и жуткий вой прервал тишину. Гигантский волк ростом более семи футов, рыча, ринулся на принца.
Когтистые лапы сжимали боевой топор. Пропела стрела Прасамаккуса и вонзилась чудовищу в горло, но не задержала его. Утер бросился вперед, ловко отпрыгнул влево от опускающегося топора, Меч Кунобелина взвился вверх и отсек огромную руку у плеча. Чудовище завизжало, а меч врубился в его шею со всей силой, какую Утер сумел вложить в обе свои руки, сжимавшие рукоять. На глазах у них гигантское тело съежилось, и Магриг, протолкавшись вперед, уставился на мертвое, но теперь совсем человеческое лицо.
– Секаргус, – сказал он. – Я служил с ним десять лет назад. Хороший был человек.
Тут до толпившихся в напряжении воинов донесся нежданный звук, и они с удивлением переглянулись.
Ветер донес до них крик младенца, эхом отозвавшийся под сводами ворот.
– Возьми двадцать человек, – приказал Утер центуриону Дегасу. – Установи, откуда доносится плач. Остальные разделитесь на десятки и обыщите крепость.
– Мы пойдем с тобой, владыка Берек, – сказал Магриг, положив руку на меч. Он отвел глаза, опасаясь, как бы Утер не прочел по ним о его намерении. Утер просто кивнул и вошел в ворота. Дальше начинался лабиринт туннелей и лестниц. Утер поднялся на следующий этаж. Коридоры освещались фонарями, от которых исходил легкий аромат. Свет их был кроваво-красным. На стенах висели ковры со странными узорами, обрамлявшими сцены охоты и сражений. Повсюду виднелись статуи атлетов в разнообразных позах – мечущих копья, бегущих, поднимающих тяжести, борющихся. И все – из прекраснейшего белого мрамора.
Поднявшись почти на самый верх, они вошли в покои Горойен, где небольшую комнату почти целиком занимала массивная кровать, а стенами служили серебряные зеркала. На Утера отовсюду смотрели отражения. Простыни были шелковыми, а кровать – из слоновой кости, покрытой тончайшей резьбой и инкрустированной золотом.
– Она, несомненно, любила смотреть на себя, – заметила Лейта.
Прасамаккус промолчал. Ему было не по себе, но совсем не из-за Горойен. В конце-то концов, она могла его убить – и только. Но в воздухе чудилось что-то другое, и ему очень не нравилось, что Магриг не отходит от Утер, да и другие пинрэйцы держатся около принца, совсем его окружив. Они прошли в дальний покой, где пятифутовый золотой треножник поддерживал овальный черный камень в тусклых прожилках червонного золота.