Сирены
Шрифт:
– На левую, – ответила она и, закрыв глаза, поцеловала его. Она слегка задрожала, когда почувствовала, что браслет сомкнулся вокруг ее запястья, а легкий щелчок закрывшегося замка отдался в ее ушах громовым раскатом. Она заключила Рубенса в свои объятия и принялась жадно целовать его лицо.
– Давай спустимся в воду, – прошептала Дайна. Однако в следующую секунду она обнаружила, что ноги отказываются повиноваться ей, и тогда Рубенс подхватил ее на руки с той же легкостью, с какой она подняла с пола браслет, и вынес наверх.
Очутившись на палубе, он быстро стащил с себя одежду и, усадив Дайну на борт,
Вдвоем они покачивались на мягких волнах, омывавших и охлаждавших их тела, так что их кожа покрылась мурашками. Однако вскоре они привыкли и ощущали прохладу лишь на лицах, остававшихся на поверхности.
Они кружились в воде, не отрывая глаз друг от друга. Время от времени Дайна замечала уголком глаза яркие вспышки света, отражавшегося браслетом, когда она поворачивала кисть под определенным углом. Они долго ласкали и гладили друг друга, пока наконец Рубенс не овладел ею так незаметно, что Дайна поняла это, лишь почувствовав его тепло внутри себя.
Прохлада снаружи и этот возрастающий жар внутри ее тела создавали такой восхитительный контраст ощущений, что Дайна чувствовала возбуждение и умиротворение в одно и то же время.
Он припадал губами к ее грудям с такой неистовой силой, что его поцелуи натягивали струны нервов в ее теле с головы до кончиков пальцев ног, и она в ответ прижимала его к себе все крепче и крепче.
Дайна отчаянно хотела, чтобы это мгновение застыло, чтобы оно длилось целую вечность. Однако ощущения были настолько сильны, что она потеряла контроль над собой до такой степени, что повисла на Рубенсе, точно он был непотопляемым кораблем, вцепившись зубами в его плечо и чувствуя... о-о-о!... что ей недостаточно просто бессвязно кричать в тот миг, когда ошеломляющее наслаждение, достигнутое неведомой ей прежде высоты, разлилось по ее телу. Она чувствовала, что ее переполняет желание рассказать ему о Мейере, об Аурелио Окасио и, да, и о нем тоже, о Бэбе. В экстазе она хотела показать ему самые темные, священные для нее уголки ее души, секреты, похороненные в глубине ее сердца на долгие годы, которые она не собиралась доверять ни единому человеческому существу и которые теперь желала разделить с ним. С ним!
Однако она не сделала этого и просто долго и громко кричала без слов, отдаваясь целиком восхитительному чувству, охватившему ее. Губы Рубенса скользили по ее плечам, вдоль ключиц, по мягкому углублению вдоль шеи. В конце концов он прижался щекой к ее горлу, принимая бесконечное послание, которое она передавала ему через биение пульса в своих артериях.
– Это было так чудесно, – шепнул он и остановился, поперхнувшись. Выплюнув воду изо рта, он продолжил. – Одетая в одни бриллианты, ты похожа на кусочек неба с ленточкой звезд.
Поэтичность этого сравнения поразила Дайну. Если бы только Бейллиман или Майкл Кроуфорд могли сейчас видеть его! Узнали бы они в нем того самого Рубенса, хорошо знакомого им человека?
Неохотно они вылезли из воды и, дрожа, кинулись бегом за своими полотенцами. Вытерев друг друга, они надели одинаковые джинсы и майки с короткими рукавами, которые постоянно держали на корабле и, повинуясь внезапной прихоти, Рубенс поднял якорь. Потом он включил двигатель и, обняв Дайну рукой за талию, отвел яхту на достаточное расстояние от берега, чтобы их стало совсем не видно в тумане.
Потом Рубенс отключил машину, и некоторое время они хранили молчание, предоставив яхте свободно дрейфовать на воле волн. Ни ветра, ни звезд над головой. Только бескрайнее море вокруг указывало на то, что они все еще остаются в пределах реального мира.
Пока Дайна опускала якорь, Рубенс спустился вниз, и когда она последовала его примеру, то увидела, что он уже успел превратить стол в двуспальную кровать, застеленную белыми простынями, расшитыми сиреневыми узорами. Раздевшись, Дайна улеглась рядом с ним.
– Я вставил кассету в магнитофон, – сказал он мурлыкающим голосом, обняв ее за шею.
– Я уже сплю, – она прижалась к его теплой щеке своей.
– Один из твоих любимых фильмов. – Вытянув свободную руку, он нажал кнопку на пульте дистанционного управления и экран телевизора загорелся. – Ты не хочешь знать, какой?
– Гм-м-м. – Она поцеловала его в грудь, не открывая глаз. – Какой?
– "Нотариус".
Это название пробудило ее к жизни, и она стала смотреть фильм. Временами она начинала дремать, потом опять просыпалась: сюжет картины был ей хорошо знаком, так что это не имело большого значения. Пропущенные эпизоды являлись ей во сне.
Медные корабельные часы тихо пробили полночь, и почти в тот же миг Гари Грант на экране во время захватывающей дух тяжелой сцене, снятой крупным планом, стал спускаться по длинной лестнице, держа на руках тело отравленной Ингрид Бергман, сопровождаемый злобными, но бессильными взглядами Клора Рейнса и Леопольдайн Константин, актрисы, блистательно сыгравшей в этом фильме роль матери Рейнса.
Зазвенел телефон. Приглушив звук, Рубенс поднял трубку после второго звонка. Пока на экране мелькали молчаливые изображения Гранта, Бергман, Рейнса и разъяренной Константин, Рубенс что-то тихо говорил, обращаясь к далекому собеседнику. «Эти люди – идолы, – говорила себе Дайна. – Их образы запечатлелись на пленке навечно».
– Да, – говорил Рубенс, – я понял.
«Телефон, – думала Дайна, по-прежнему полусонная, воспринимающая события, развивающиеся на экране, как часть своих грез. – Я думала, Рубенс уехал на яхту, чтобы убраться подальше от телефона. Разве он сам не говорил этого? Не потому ли они вообще поехали сюда?» Она не была уверена. Ах да, разумеется, здесь лежал подарок, приготовленный им для нее. Ее подарок. Пальцы Дайны скользнули по холодной граненной поверхности.