Сирены

ван Ластбадер Эрик

Дайна подумала о Денизе и Эрике, но она не имела ни малейшего представления ни о том, где они живут, ни как их зовут (насколько ей было известно они выступали в «Новые» под другими именами). Наконец-то она стала осознавать в полной мере двуличие той жизни, которую вела на протяжении последнего времени.

С большой неохотой она была вынуждена отправиться домой. Кроме своей матери она не могла припомнить никого, кто носил бы шелковые чулки. Во всяком случае, она была уверена, что среди ее школьных знакомых таких людей не было.

Дайна заявилась домой в

начале второго, полагая, что это наиболее удачное время, ибо Моника могла отправиться по магазинам, и ее визит остался бы незамеченным. Уверенная в себе, она вставила ключ в замок и, повернув его, толкнула дверь, намереваясь прокрасться по застеленной ковром лестнице в комнату матери, залезть в ее шкафчик, аккуратно вытащить...

– Итак, ты вернулась.

Дайна вздрогнула. С безошибочным материнским чутьем Моника расположилась в этот час в гостиной, словно дожидаясь прихода дочери.

– Ты знаешь, скольких бессонных ночей мне стоило твое поведение? – Дайна не сомневалась, что эта бессонница – продукт воображения матери. – Я очень тревожилась за тебя, Дайна. – Как ни странно, Моника казалась спокойней, чем Дайна когда-либо видела ее.

– Где ты была? – Моника, встав, направилась к дочери. Она была крупной женщиной высокого роста с роскошной фигурой. Ее прическа выглядела иначе, чем когда Дайна видела мать в последний раз. Моника отпустила длинные волосы и стала пользоваться лаком, придававшим им серебристый глянцевый блеск, великолепно сочетавшийся с ее красивым, скуластым лицом.

– Впрочем, я знаю, что ты не расскажешь мне. Да я и не особенно настаиваю. В конце концов мы все вправе иметь свои секреты. – Дайна стояла в полном оцепенении, слушая мать. Услышав с порога голос Моники, она внутренне приготовилась к саркастическим замечаниям и истерическим воплям, ставшим их нормальным способом общения со времени смерти отца.

– Меня просто беспокоит твоя судьба, – продолжала Моника. – Ты сильно похудела, – она сделала короткую паузу и осведомилась. – Ты пришла надолго?

– Нет.

– Ну что ж. В любом случае ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. – Голос Моники звучал мягко и приглушенно. – Не волнуйся, никаких вопросов. – Она развела руками. – Я бы соврала, сказав, что не желала твоего возвращения домой.

– Я не хочу возвращаться сюда. Этот дом чужой для меня.

На лице Моники появилось такое выражение, словно она собиралась заплакать. Она поднесла пальцы, унизанные кольцами, к виску. Весь ее вид говорил о том, что каждое слово, произнесенное Дайной, пронзало ее сердце точно нож. Улыбка промелькнула на ее губах, но тут же бесследно исчезла, так и не достигнув глаз.

– Ну ладно, как знаешь, малышка. Я думаю, что хорошо понимаю твои чувства. Ты продолжай..., – недоговорив, она разрыдалась; ее плечи затряслись.

– Мама..., – начала Дайна, но замолчала. Целый вихрь чувств кружил в ее душе, и она не могла разобраться в них.

– Чертова дура, – обругала Моника саму себя. – Я дала слово не распускать сопли при тебе. – Она подняла голову. Слезы катились по ее щекам, оставляя за собой

черные подтеки смытой туши. Это придавало Монике не характерный для нее хрупкий и беззащитный вид. – Конечно, иди, если тебе нужно, но... ты не могла бы сделать мне одолжение? Мне было бы гораздо легче, если бы ты согласилась пройти осмотр у доктора. Просто, чтобы я знала, что с тобой все в порядке.

Дайна неохотно согласилась. В конце концов, медицинский осмотр был не такой уж высокой платой за спокойное поведение Моники на протяжении нескольких дней, которые, по мнению Дайны, должны были стать последними в ее жизни, проведенными вместе с матерью.

Все это происходило в разгар зимы, и, как утверждала Моника, их старый семейный врач, доктор Мелвилл, взял небольшой отпуск и уехал отдыхать.

– В любом случае, – сказала она весело, я нашла кое-что получше.

«Вне всяких сомнений, – подумала Дайна, – получше. В постели». Тем не менее она отправилась по указанному адресу в Уайт Плейнс. Там она встретилась с доктором Гейстом, краснолицым человеком с тщательно подстриженными усиками, кончики которых походили на острия копий.

Его водянистые голубые глаза прятались за толстыми линзами бифокальных очков. Он имел привычку выдувать воздух сквозь сморщенные губы, когда глубоко задумывался или объяснял смысл какой-то процедуры пациенту. В результате его щеки постоянно казались такими же круглыми и пухлыми (ну и разумеется, такими же розовыми), как у святого Николая.

Он произвел обычный осмотр, а затем спросил у Дайны, не возражает ли она против нескольких более специфических диагностических тестов. Она согласилась, и по их завершении, он отправил ее в приемную. Все это время Дайне не давал покоя его странный, крайне неудобный на вид, халат с завязками за спиной, какой всегда попадается на глаза в лечебных заведениях и вместо того, чтобы успокаивать пациентов своим видом, оказывает на них скорей противоположное воздействие.

После сорока пяти минут ожидания, на протяжении которых Дайна листала номера «Беггер Хоумс энд Гарденс» и «Тайм» полугодовой давности и с каждой секундой становилась все более нетерпеливой, ее опять вызвали в святая святых доктора Гейста. Он добродушно улыбнулся и встал, увидев, что Дайна вошла.

– Мисс Уитней, вы не откажетесь отправиться вместе со мной в медицинский институт? Он находится в двух минутах ходьбы отсюда на противоположной стороне Парквэй.

– Зачем? – спросила Дайна. – Что-то не в порядке?

– Дело в том, – ответил доктор Гейст, выхода из-за своего массивного дубового стола, – что я часто прибегаю к помощи этих людей, когда мне нужно провести дополнительные тесты. Уверяю вас, это не займет много времени.

– Но в чем дело, что у меня не так? Я чувствую себя прекрасно.

По-прежнему улыбаясь, он обнял ее за талию и повел к двери.

– Пожалуйста, пойдемте со мной, мисс Уитней. У вас нет никаких причин для беспокойства. Вы в надежных руках.

Дайна сдалась, решив, что подобно всем врачам он не станет говорить ничего, пока не доведет дело до конца.