Сироты
Шрифт:
— Джейсон, — Пигалица повернулась ко мне, — я хотела тебе сказать…
Заряжающий довинтил ствол и хлопнул ее по шлему. Пигалица продолжила стрельбу.
Пули рикошетили от камней и прыгали вокруг нас, но слизни, похоже, никудышные стрелки. Может, они действительно плохо различали нас из-за красной формы.
Мы же их видели уже в пятидесяти ярдах от себя.
— Переключайтесь на непрерывный огонь! — С этого расстояния прицельные выстрелы нас не спасут.
В первую очередь я обращался к Пигалице, однако не успели слова сорваться с моих губ, как она уже переключила
Я потерял счет израсходованным магазинам, когда вдруг понял, что моя патронная сумка опустела.
Из-за камней на меня выскочил слизень, размахивая оружием. Я парировал удар и вогнал штык в зеленую плоть, туда, где должно быть лицо. Слизень рухнул в страшных корчах; его соки забрызгали мой рукав. Я приготовился встретить других — и умереть.
Несколько минут простоял я, сжимая винтовку в дрожащих руках, пока не понял, что других не будет.
Дыхание вечернего ветра разогнало пыль. Обугленные трупы слизней, местами лежавшие один на другом, выстилали равнину. Дальше всех пробрался тот, которого я победил в рукопашной — или руко-псевдоподной — схватке. Две армии преодолели световые года в космосе и сошлись в сражении, которое закончилось поножовщиной.
Я оглянулся. Напарник Пигалицы упал рядом с пулеметом с аккуратной дыркой во лбу. Рядом, лицом вниз, лежала сама Пигалица. Кровь застыла у меня в жилах.
— Нет! Нет, нет, нет, нет! — Я прыгнул к ней, и ее пальцы сжались. Слава богу!
Только потом я увидел большое красное пятно на плече крутки Пигалицы.
Медленно, осторожно я перекатил ее на спину и разрезал куртку. На дне глубокой раны виднелись осколки кости. Порошок с антисептиком и коагулянтом — я уже сыпал его на рану — остановит кровотечение, но, судя по виду пятна, Пигалица литр крови потеряла.
— Джейсон?
— Ты жива, все в порядке.
— Мне холодно.
Шок. Кровопотеря. Я поднял ее ноги выше головы и подложил под них камни. Вот чего здесь хоть отбавляй, так это камней.
Ее мертвый напарник лежал в куртке с электроподогревом. Совершенно излишняя роскошь.
Долгие минуты я стягивал куртку с окоченевшего трупа, заворачивал в нее Пигалицу и настраивал температуру, чтобы куртка ее грела. Я поставил Пигалице капельницу с плазмой из моего рюкзака. Ей нужно было еще.
Я включил рацию.
— Джейсон? Что там у тебя творится?
Голос генерала Кобба вернул меня к моим обязанностям.
— Мы их остановили, сэр!
— Это я и без того вижу, мне КОМАР показывает. Какого лешего ты сразу не доложил?
Боялся, что Пигалицу убили.
— Оказывал первую помощь раненым, сэр. Нам нужны санитары. Срочно.
— Не вам одним. Пошлем, кого сможем. И еще, Джейсон, — Говард считает, что слизни вернутся. Перегруппируй своих ребят.
— Как же им вернутся. Мы ведь всех перебили. Они даже не отступали.
— Говард говорит, скорее всего, их тут где-то выращивают. Будут плодить их, пока у нас не кончатся боеприпасы или нас всех не перебьют.
Хорошенькие новости.
Пигалица застонала.
— Сэр, мне надо…
— Знаю, знаю, возвращайся к ребятам. Конец связи.
Я
Когда вечерний ветер набрал силу, мы отступили в обесслизненную пещеру позади нашего сектора. Тащить Пигалицу — только бередить рану, но не оставлять же ее на ветру. Я накачал ее морфием и взвалил на плечо. Пока Шария оставалась в сознании, она не проронила ни звука. Потом вскрикивала с каждым моим шагом.
Той ночью я лежал, прижимая к себе Пигалицу, и, наверное, проваливался в сон, потому что хорошо помню кошмары. Мне снились мертвецы. Мама. Вальтер Лоренсен, отдавший за меня свою жизнь, но так и не заслуживший медалей. Вайр, наш опытный старшина. Пух. Заряжающий, чьего имени я так и не узнал, с дыркой в голове. Восемь других солдат, с которыми я едва успел познакомиться — восемь красных мигающих крестиков, и все из-за того, что я не знал, как их спасти.
С рассветом ветер утих, и слизни вернулись. На сей раз артиллерия накрыла их еще в нескольких милях до горы. Я нес тройную службу: командовал, стрелял из пулемета и заряжал его. Последний слизень упал в ста ярдах от моего укрытия.
И все равно мы потеряли троих. Мало-помалу слизни нас измотают. У меня болело все тело — от костей до ногтей. Я отчитался штабу и стал чистить пулемет. Обычно я разбирал его за секунды; теперь у меня ушло три минуты.
Какой смысл сопротивляться? В конце концов слизни все равно прорвут нашу оборону. Мой дом — бледная точка в небе. Девушки, с которой я собирался провести свою жизнь, нет в живых. Другая, ставшая мне сестрой, лежит при смерти. Я голоден и одинок. Если в следующем бою у меня кончатся патроны и слизни доберутся до нас, я и пальца не подниму в свою защиту. Пускаю убивают. Я слишком устал, чтобы сражаться дальше.
А ведь что-то говорил мне капитан Якович миллион лет назад… Что-то о письмах родственникам погибших, которыми командиры измеряют свою вину.
В битве при Геттисберге генерал Джордж Пикетт бросил свою дивизию на укрепления северян. «Атака Пикетта» вошла в историю как синоним бессмысленной мясорубки. Оглушенный Пикетт вернулся к основным силам конфедератов. «Возвращайтесь в вашу дивизию, генерал», — приказал ему Ли, на что Пикетт ответил: «Генерал, у меня нет больше дивизии».
Как хорошо я их сейчас понимал — и Пикетта, и Яковича.
Обойдя взвод и убедившись, что ребята накормлены, я удалился в пещеру и сел рядом с Пигалицей. Пока остатки взвода чистили оружие в окопах, я кормил Шарию с ложки чуть теплым бульоном. Морфин снимал боль, но за ночь ее глаза ввалились. Она снова потеряла сознание. Без более компетентной помощи ей осталось жить часы.
— Майор Уондер?
У входа в пещеру стоял запыхавшийся санитар с винтовкой за плечом. Он козырнул, я ответил тем же. До чего это все абсурдно!
— Наконец-то! Вот раненая. И я, между прочим, все еще исполняю обязанности лейтенанта, а вовсе не майор.