Сироты
Шрифт:
Он было смутился.
— Не совсем, сэр. Теперь вы командуете третьим батальоном второго полка.
— Что?
— Нас вчера изрядно потрепали, сэр. Многих повысили. Вас в том числе.
Я присел рядом с Пигалицей и закатал ей рукав, обнажив разъемы, к которым санитары подключают полевые мониторы.
— Слушай. Спасибо за новости, конечно. Только ведь ты санитар. Ей нужна медицинская помощь. Приступай.
— Вы не поняли, сэр. Я не санитар, а связной. Радиосеть накрылась сразу после того, как от вас получили сообщение сегодня утром. Мне
У меня закружилась голова. Бред какой-то.
— Хорошо. Тогда возьмем ее с нами.
Санитар с сомнением покачал головой.
— Она не переживет переноски.
Я уже потерял двенадцать солдат. Пигалицу я терять не намерен.
— Значит, я остаюсь.
Санитар положил руку на винтовку.
— Генерал Кобб лично приказал мне доставить вас хоть под прицелом.
В глазах у меня побагровело. Лица мамы, Вальтера, Пух, погибших подчиненных слились в сплошной калейдоскоп. Не думая, я вскинул винтовку и приставил дуло к голове санитара.
— Под прицелом, говоришь? Как тебе такой прицел, а? — Я кивнул на Пигалицу. — Немедленно приступай к работе или мозги высажу.
Санитар разинул рот. Я снял винтовку с предохранителя.
— Она — член моей семьи. Ее муж — мой лучший друг. Он сейчас на орбите, надеется, что здесь я не дам ее в обиду. Это ты понимаешь? Я не позволю родному мне человеку погибнуть. И пусть третий батальон второго полка идет куда подальше.
Санитар замер, будто истукан — только руки, словно сами по себе, разматывали провода от полевого монитора.
— Как скажете, сэр. Давайте, глянем, как с ней дела.
Я опустил винтовку. Санитар присел к Пигалице и дрожащими пальцами подключил монитор. Мы подождали, пока тот пискнет, и санитар наклонил его к себе, считывая показания.
— Кровопотеря. Небольшое нагноение. Пуля расколола ключицу, хотя это не смертельно. В целом состояние тяжелое, но стабильное. Кто-то хорошо о ней позаботился. Ребенок тоже в порядке.
— Ребенок?
Пигалица отвернулась, и я понял, что это правда. Правда настолько дикая, что я не знал, нарушает ли она устав. К тому же с современными контрацептивами случайная беременность — неслыханное явление.
— Эй, ты что, не предохранялась?
— У меня еще два месяца в запасе. Пока что я боеспособна.
— Тебя же тошнит каждое утро.
— Как и многих других.
Что правда, то правда. И потом, армия терпит утренний кашель курильщиков. Пока что Пигалица вполне справлялась с заданиями. Через месяц, если потребуется, она примет пилюлю, и плод рассосется.
— Но зачем?
— Вдруг я потеряю Мецгера…
Если бы мне удалось сохранить частицу Пух, или Вальтера, или кого-нибудь из родственников, нарушил бы я устав? Конечно! Только что я чуть не убил санитара, пытаясь спасти Пигалицу.
— Не волнуйся за него; с ним ничего не случится.
Вряд ли она вняла моим словам. Если рассуждать трезво, Мецгер в безопасности: у слизней нет зенитной артиллерии. Тут «Книга чисел» не ошиблась. Но если верить
— Джейсон? — Пигалица сжала мой рукав. — Ты должен идти. Ты ведь сам сюда вызвался. А я выживу. Если ж нет — так и я сама сюда вызвалась.
Никто из нас не потупил взгляд. Вальтер, Пух и двенадцать погибших солдат — они тоже когда-то вызвались и погибли на службе. Я перед ними в долгу. Я бы не бросил Пигалицу за честь, или родину, или для того, чтобы убить больше слизней. Но я оставлю ее в память о Вальтере, Пух и, в конце концов, ради нее самой — ее и ребенка.
— Мецгер знает?
Она покачала головой.
— Я готов, — обратился я к санитару, надев рюкзак. — Как придем в штаб, можешь подать на меня рапорт.
Он едва заметно улыбнулся.
— Раз вы идете, мне нет никакой нужды возвращаться. И тут работы хватит. Раненая ваша еще не совсем вне опасности, и у меня припасена в сумке парочка волшебных средств. К тому же мы не пишем друг на друга рапорты. Все мы одна семья.
Я наклонился к Пигалице и поцеловал ее на прощанье в лоб.
— Спасибо.
После чего я развернулся и помчался в штаб. Пока бежал, глянул на равнину. Там, на горизонте, нарастала тень еще больше вчерашней.
36
Я несся к штабу вдоль почти пустых траншей, слушая, как бомбы с «Надежды» дождем сыплются на равнину. Потом взрывы затихли. Слишком рано. Я задрал голову, придерживая шлем. Серебристая точка «Надежды» светила с неба, все еще явно на огневой позиции. Странно.
Вскоре грохот от оружия слизней понесся по скалам. Они уже приблизились на расстояние ружейного выстрела. А «Надежда» — молчок.
Пока я бежал, то думал — застрелил бы я на самом деле санитара или нет. Думал, сказать ли Мецгеру о том, что его жена беременна. Думал, как же нас крепко ударило, если через два дня сражений специалиста четвертого класса назначают командовать батальоном. Батальоном, в котором три пехотные роты и одна рота тяжелого оружия. Батальоном, в идеале (от которого мы были, конечно, далеки) состоящим из восьмисот человек, чья жизнь будет в моих руках.
К тому времени, когда за очередным поворотом показалась штаб-квартира, звуки сражения стихли. Мы снова отбили атаку.
С тех пор, как меня отослали командовать взводом, саперы соорудили над штаб-квартирой навес и укрепили его каменными обломками. Под ощетиненным антеннами навесом суетились солдаты: подбежав ближе, я понял, что они оттаскивают раненых. Насыпь вокруг штаб-квартиры выстилали тела слизней. Если зеленая нечисть уже сейчас так близко подобралась к нашему штабу, их следующая атака будет последней.
Я нырнул под навес и подождал, пока заработает прибор ночного видения. Первым, кого я узнал, был Говард Гиббл: он сидел, прислонившись спиной к стенке траншеи. На его тощих коленях лежала винтовка с треснувшим прикладом. Говард ненавидел оружие и брался за винтовку только в самом крайнем случае.