Скала
Шрифт:
Я давно пришел в себя после пощечины Марли. Правда, несколько дней на моем лице, как знак доблести, оставались красные отпечатки. Артэр заставил меня подробно описать ему все, что я видел после того, как приземлился на пляже. Что до него, то он вскарабкался обратно на утес и даже краем глаза ничего не разглядел. Моя история, как пожар, распространилась по соседним деревням, так что я наслаждался недолговечной славой великого героя целого поколения мальчишек-подростков из Несса. Но лето кончалось, и вместе с ним меркли эти воспоминания. Первый рабочий день Артэра приближался с удручающей быстротой.
Он находился в прескверном настроении в тот день, когда я зашел сказать ему о вечеринке на Эйлан-Бег. Это крошечный островок всего в нескольких сотнях ярдов от северного берега Грейт-Бернера — острова, похожего на пламя, выходящее из пасти дракона, и
Артэр угрюмо покачал головой и сказал, что не может пойти. Его отец уехал на материк на несколько дней, а мать неважно себя чувствовала. Поэтому Артэру надо было остаться с ней. У нее были боли в груди и резко подскочило давление. Доктор считал, что это, скорее всего, стенокардия. Я не имел ни малейшего понятия о том, что это такое, но звучало это не слишком приятно. Мне было жаль, что Артэр не пойдет. Жаль его самого. Ему необходимо было развеяться.
Но мое беспокойство об Артэре быстро сошло на нет. К пятнице оно почти исчезло. И когда днем к теткиному дому подъехал Дональд Мюррей, чтобы забрать меня, последние мысли об Артэре вылетели из моей головы вместе с ревом машины и облаком ее выхлопов. Дональд где-то раздобыл красный «пежо» с откидным верхом. Он был старый и потрепанный, зато цвет — восхитительно яркий; крыша опущена, и Дональд, развалившийся за рулем, выглядел как кинозвезда — с выгоревшими волосами, загорелым лицом и солнечными очками на носу.
— Привет, брат, — протянул он. — Тебя подбросить?
Конечно, я согласился. Меня не волновало, откуда у него машина и как он ее заполучил. Мне просто хотелось сидеть рядом с Дональдом на переднем сиденье и кататься по острову, ловя завистливые взгляды других ребят. Машина с откидным верхом на Льюисе была делом неслыханным: в конце концов, когда на ней можно ездить без крыши? Только считаные дни в году, да и то, если повезет. Но в том году нам исключительно везло. Весь июль стояла иссушающая жара, которая и тогда еще держалась.
Мы загрузили в багажник четыре ящика пива, перенеся их из пристройки. Они хранились у меня, потому что отец Дональда ни за что не разрешил бы держать дома эту контрабанду. Тетка вышла проводить нас. Теперь мне кажется, что ей уже тогда нездоровилось. Впрочем, она никогда и не жаловалась, но в тот раз она была более бледной и худой, чем обычно. Ее крашенные хной волосы были тонкими и редкими, а у корней пробивалась седина. Косметика лежала так густо, что забивала складки чересчур нарумяненных щек. Тушь склеивала ресницы, а рот напоминал бледно-розовый разрез. На ней был один из ее прозрачных балахонов — несколько слоев разноцветного шифона, скрепленных наподобие пелерины, обрезанные джинсы и открытые розовые сандалии. Ногти на ногах тоже были выкрашены в розовый. Толстые жесткие ногти на обезображенных артритом ступнях. Тетка была старшей сестрой моей матери — между ними было десять лет разницы. И трудно было представить двух более разных людей. В шестидесятых, во времена хиппи, ей было за тридцать, но именно этот период стал для нее определяющим. Она жила в Лондоне, Сан-Франциско, Нью-Йорке и была единственным известным мне человеком, побывавшим на Вудстоке. Странно, как мало я, в сущности, о ней знал. Теперь мне хотелось бы вернуться в прошлое и расспросить о ее жизни, заполнив все пробелы. Я знал, что тетка никогда не была замужем, но у нее был роман с кем-то знаменитым. Богатым. И женатым. Вернувшись в Кробост, она купила старый «белый дом» с видом на гавань и поселилась там одна. Насколько я знаю, она никому не рассказала, что произошло. Возможно, она открылась моей матери, но я тогда был слишком мал, чтобы та могла мне это пересказать. Думаю, в ее жизни была лишь одна большая любовь — в той жизни, дверь в которую она закрыла, переехав в старый дом. Я не представляю, откуда она брала деньги на проживание. Мы не купались в роскоши, но я никогда не нуждался в еде, или одежде, или в чем-то, чего мне очень хотелось. После смерти на ее банковском счете осталось десять фунтов. Тетка была загадкой — одной из величайших неразгаданных тайн моей жизни. Я жил с ней девять лет, но все равно не могу сказать, что знал
Тетке понравился автомобиль. Думаю, вид машины напомнил ей о давно утраченном духе свободы. Тетка спросила Дональда, не прокатит ли он ее, и тот согласился. Я сидел на заднем сиденье, пока мы неслись вверх по дороге между скал в направлении Скигерста. Моя тетка упорно пыталась курить сигарету, из которой рвались искры. Ее волосы развевались за спиной, открывая хрупкое костистое лицо, напоминавшее скорее посмертную маску — так плотно пергаментная кожа обтягивала все его выступы и углы. Вряд ли я когда-нибудь видел ее более счастливой. Она будто светилась, когда мы вернулись к дому. Когда машина перевалила холм на дороге до Кробоста, я оглянулся и увидел, что тетка все еще стоит на том же месте, провожая нас взглядом.
У подножия холма мы подобрали Йена и Шоуни с пивом и двинулись на юг, к Грейт-Бернера. Эта поездка вдоль западного побережья была восхитительна. В лица нам бил теплый ветер, кожу обжигало солнце. Я никогда раньше не видел океан столь спокойным — его сияющие воды терялись в дымке на горизонте. Единственное различимое движение — плавно вздымающиеся и опадающие волны, будто медленное размеренное дыхание. Мы проезжали мимо деревень, и детвора махала нам вслед. Сиадар, Барвас, Шобост, Карловэй… Некоторые представители старшего поколения стояли и удивленно наблюдали, уверенные, что мы туристы с материка, сумасшедшие, которых принес в своем чреве паром «Суилвен». Стоячие камни в Калланесе молчаливыми фигурами выделялись на фоне западного неба — еще одна из вечных тайн, которые мы вряд ли когда-нибудь разгадаем.
К тому времени, как мы достигли пристани в северо-восточном конце Грейт-Бернера, солнце уже садилось, превращая океан в слепящее жидкое золото. Мы видели Эйлан-Бег, низко лежащий в океанских водах, всего в паре сотен ярдов от берега. Островок был не больше полумили в длину и примерно три-четыре сотни ярдов в ширину. На самом берегу стояла хижина. А вокруг нее и вдоль пляжа уже горели костры — в неподвижном воздухе над островом висел дым. Мы видели движущиеся фигуры и слышали доносящиеся через пролив звуки музыки, ясные, как звон колокола.
Дональд припарковался на берегу рядом с дюжинами других машин, и мы выгрузили пиво. Шоуни позвонил в колокол на пристани, и через несколько минут кто-то уже налегал на весла лодки, чтобы забрать нас.
Эйлан-Бег был плоским островом, лишенным каких-либо характерных черт. Летом он служил пастбищем для овец. Зато вдоль его южного края тянулся отличный песчаный пляж, а с северо-западной стороны был еще и галечный. В ту ночь на острове собралось около сотни людей. Я мало кого знал — думаю, большинство из них прибыли с материка. Знакомые между собой собирались в оживленные группки: у каждой — свой костер и своя музыка, льющаяся из магнитофонов. Запахи жареного мяса и рыбы наполняли воздух. Девушки заворачивали еду в фольгу, чтобы закопать в угли. Я не знал, чья это вечеринка, но организована она была отменно. Как только мы вышли из лодки, Дональд хлопнул меня по спине и сказал, что найдет меня позже: его ждала встреча с четвертью унции травки. Я, Йен и Шоуни отнесли пиво в хижину, к остальной выпивке, и взяли себе по банке. Найдя нескольких ребят из нашей школы, мы провели пару часов, распивая пиво, болтая и поедая только что снятые с огня рыбу и курицу.
Ночь наступила как-то неожиданно, застав нас врасплох. Хотя на западе небо еще было светлым, в костры подбросили побольше плавника, чтобы они светили ярче. Не знаю почему, но с наступлением темноты мной завладела меланхолия. Возможно, я был слишком счастлив и понимал, что это не может длиться вечно. А может, дело было в том, что это было мое последнее лето на Льюисе. Хотя я не знал тогда, что вернусь всего один раз — на похороны. Я открыл новую банку с пивом и пошел бродить среди костров на берегу. На веселые лица собравшихся вокруг людей ложились отблески пламени; все пили, курили и смеялись. Сладкий аромат марихуаны смешивался с запахами горящей древесины и барбекю. Стоя у кромки воды, я смотрел в небо, свободное от городских огней, и тонул в его безграничности, наполненной звездами.