Сказка
Шрифт:
Я продолжал следить за инициалами — некоторые из них были почти такими же яркими, как в тот день, когда он нарисовал их красной краской, но большинство поблекли, превратившись в призраки самих себя. Влево и вправо, вправо и влево. Я не видел тел или скелетов когда-то живших здесь людей, но ощущал запах разложения почти повсюду, и иногда возникало ощущение, что здания исподтишка меняют свои очертания.
Кое-где я проезжал через лужи. В других местах улицы были полностью затоплены, и большие колеса трицикла проваливались в мутную воду почти по самые ступицы. Дождь перешел в мелкую морось, потом
«Заблудился, — подумал я. — Я заблудился, у меня нет Джи-пи-эс, и я никогда не доберусь до цели вовремя. Хорошо еще, если я выберусь из этого безумного города до наступления темноты».
Потом я пересек небольшую площадь со статуей посередине — это была женщина с отбитой головой — и понял, что снова вижу три шпиля, только теперь сбоку. Тогда ко мне пришла мысль — абсурдная, но верная, — которую мне сказал голос тренера Харкнесса, который тренировал баскетболистов так же, как бейсболистов. Тренер расхаживал взад и вперед по боковой линии, с красным лицом и большими пятнами пота под мышками белой рубашки, которую всегда надевал в игровые вечера, следя за бегом своих игроков и крича им: «В заднюю дверь! В заднюю дверь, черт вас возьми!»
Задняя дверь.
Вот куда привели меня метки мистера Боудича. Не к фасаду этого огромного центрального здания, где, без сомнения, заканчивалась Галлиеновская улица, а к заднему входу в него. Я пересек площадь слева, ожидая найти его инициалы на одной из трех улиц, ведущих от нее — и действительно, они были выведены на стене разбитого стеклянного здания, которое, возможно, когда-то было оранжереей. Теперь дворец был справа от меня, и метки вели все дальше и дальше по кругу. Я уже видел высокий изогнутый выступ каменной кладки, выраставший над домами.
Я начал крутить педали быстрее. Следующая метка указала мне поворот направо, вдоль того, что в лучшие времена, должно быть, было широким бульваром. Тогда его асфальт, возможно, был чудом прогресса, но теперь он потрескался и в некоторых местах превратился в россыпь гравия. По центру проходила заросшая полоса растительности, среди сорняков виднелись огромные цветы с желтыми лепестками и темно-зеленой сердцевиной. Я притормозил, чтобы взглянуть на один, который нависал над улицей на длинном стебле, но когда я потянулся к нему, лепестки со щелчком сомкнулись в нескольких дюймах от моих пальцев. Из них сочилась какая-то белая густая жидкость. Я почувствовал жар и поспешно отдернул руку.
Дальше, примерно в четверти мили, я увидел три круто нависающих крыши — по одной с обеих сторон бульвара, по которому я ехал, и одну, которая, казалось, нависала над ним. Они были такими же желтыми, как плотоядные цветы. Прямо передо мной бульвар выходил на еще одну площадь с высохшим фонтаном в центре. Он был огромным и зеленым, с трещинами, змеяющимися по его обсидиановой чаше. «ЗАПИШИ ЭТО, ПРИНЦ ШАРЛИ» — повторяло священное писание Клаудии, и я проверил свои записи, просто чтобы убедиться, что правильно помню. Сухой фонтан, проверь. Большой желтый дом, стоящий поперек дороги, проверь. Двигайся незаметно, перепроверь. Я сунул лист бумаги в боковой карман рюкзака, чтобы он не
Я медленно поехал к площади, потом быстрее к фонтану. Его подножие было высотой около восьми футов и толщиной со ствол дерева. Хорошее прикрытие. Я спешился и выглянул наружу. Впереди меня, не более чем в пятидесяти ярдах от фонтана, был дом Ханы — или два дома. Их соединяла выкрашенная в желтый цвет крытая арка над центральным проходом, похожая на воздушные мосты, которые можно увидеть по всему Миннеаполису. В общем, неплохая резиденция.
И снаружи нее была Хана.
Глава восемнадцатая
Хана. Траектории вращения. Ужас в бассейне. Наконец-то солнечные часы. Нежеланная встреча
Хана, должно быть, вышла, когда дождь прекратился, чтобы успеть насладиться хорошей погодой. Она сидела на огромном золотом троне под полосатым красно-синим навесом. Я не думал, что золото было просто краской, и сильно сомневался, что драгоценные камни, усеивавшие спинку и подлокотники трона, сделаны из стекла. Должно быть, король или королева Эмписа выглядели бы смехотворно маленькими, сидя на нем, но Хана не просто заполнила его — ее огромный зад вылезал из-под золотых подлокотников и королевских пурпурных подушек.
Женщина на украденном ею (в этом я не сомневался) троне была кошмарно уродлива. С того места, где я прятался за высохшим фонтаном, было невозможно сказать, насколько она велика на самом деле, но во мне шесть футов четыре дюйма, и мне показалось, что она, даже сидя, возвышается надо мной еще на пять. Это означало, что полный рост Ханы должен был составлять по меньшей мере двадцать футов.
Другими словами, это была настоящая великанша.
На ней было громадное, как цирковой шатер, платье того же королевского пурпурного цвета, что и подушки, на которых она сидела. Оно доходило до ее икр, похожих на стволы деревьев. Ее пальцы (каждый размером почти с мою руку) были украшены множеством колец, которые мерцали в приглушенном дневном свете; если бы солнце светило ярче, они вспыхнули бы огнем. Темно-каштановые волосы спадали на ее плечи и спускались на грудь волной нечесаных кудрей.
Платье выдавало в ней женщину, но в остальном это было трудно определить. Ее лицо выглядело массой наростов и громадных болезненных волдырей. Через центр лба тянулась уродливая красная трещина. Один глаз был прищурен, другой выпучен. Верхняя губа вздернулась к узловатому носу, обнажив зубы, подпиленные до острых клыков. Но хуже всего выглядело то, что трон окружал широкий полукруг костей, которые почти наверняка были человеческими.
Радар вновь начала кашлять. Я повернулся к ней, опустил голову вровень с ее мордой и заглянул в глаза.
— Тише, девочка, — прошептал я. — Пожалуйста, замолчи.
Она еще раз кашлянула, потом замолчала, продолжая дрожать. Я уже отвернулся, и тут кашель начался снова, громче, чем прежде. Я думаю, нас бы заметили, если бы Хана не выбрала этот момент, чтобы затянуть песню:
Поставь мне метку, Джо, мой дорогой,
Поставь ее поглубже, моя любовь,
Ставь и ставь ее всю ночь напролет,
Пусть меня твой зубок насквозь проткнет,
Зубок-тик-ток, ах, зубок тик-ток,