Скелет

Вольф Триша

— Койота.

Я закатываю глаза.

— Упрямый ублюдок. Что ты…

— Он кажется дезориентированным, — я чуть не давлюсь слюной от намека на веселье в голосе Джека. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить исчезающую улыбку, но он не отрывает взгляда от прицела. Эта улыбка превращается во что-то более серьезное, когда он наблюдает за животным вдалеке. — Он споткнулся. Выглядит раненым… нет, больным.

— Ты говоришь уверенно. Почему? — спрашиваю я, хотя уже знаю, что он прав.

— Язык тела. Голова

и уши опущены. Кажется, он… реагирует на что-то. Не на нас? Не наш запах?

— Нет. Ветер благоприятствует нашему положению. Даже если бы он дошел до него, я сомневаюсь, что он убежал бы.

Джек отвлекается от койота. Его пронзительный интеллект обрушивается на меня с силой клинка. Я пытаюсь воздвигнуть стену между нами, но чувствую его пристальный взгляд каждой клеточкой своего тела. Джек не просто смотрит на меня, он смотрит внутрь.

— Ты из семьи охотников? — спрашивает он, изучая детали моего лица.

— Да. Папа начал брать меня с собой, когда мне было десять, — уголек горит в моей груди, языки пламени покрывают старые шрамы жаром. Джек смотрит на меня так, как будто я буду вдаваться в подробности, как будто один-два простых вопроса заставят меня просто выложить всю подноготную, а он этого не заслужил. Даже сейчас я чувствую, как прошлое подкрадывается к моему горлу, умоляя выпустить его наружу. — Папа брал меня с собой на охоту, потому что я хотела пойти. У меня не было дерьмового детства, если ты об этом, — говорю я, отводя взгляд, хотя все еще чувствую, что он наблюдает за мной. — Это было идеальное времяпровождение.

Мой шепот, кажется, повисает в воздухе, прежде чем его уносит ветер. Койот вдалеке наклоняет голову, как будто прислушиваясь, но я знаю, что он нас не слышит. Он качает головой и скалит зубы на призрачного врага.

— Это ведь самка, как ты, говоришь, ее назвала? — спрашивает Джек.

Я хочу сказать CBF-14, но знаю, что он назовет это чушью собачьей.

— Солнечный зайчик.

Я почти чувствую, как Джек собирает остатки своей выдержки, и на мгновение мне кажется, что хочет швырнуть оружие через поле.

— Солнечный… зайчик…?

— Ага. Сокращенно просто Зайчик. Или Зайка. Но я знала, что полное название тебе не понравится.

— Ну не знаю, Зайка — гораздо хуже.

Слабая улыбка мелькает на моих губах при виде отвращения на лице Джека, когда бросаю взгляд в его сторону. Мне доставляет глубокое удовлетворение наблюдать за тем, как он морщит нос, как будто проглотил что-то горькое. Он возвращает винтовку, и я беру под прицел Зайку, привыкая к приятной тяжести оружия, спусковой крючок холоден от осеннего воздуха.

Он не прикоснулся к нему пальцем.

Я бросаю взгляд в сторону Джека и вижу, что он наблюдает за мной с большим интересом, чем я ожидала.

— Впервые я увидела ее в ясный летний день. Она поймала молодого зайца, — говорю я, возвращая свое внимание к животному вдалеке.

Пожимаю плечами. — Дело было не только в погоде или добыче. Чем дольше я наблюдала, тем больше понимала, что в ней есть какая-то искра. Своего рода добрая неуклюжесть. Следовательно, она стала Солнечным зайчиком.

— Я думал, биологи дикой природы должны оставаться бесстрастными по отношению к объектам своих исследований.

Я закатываю глаза и вздыхаю.

— Конечно, ты так думал. Это нормально, что прославленный доктор Джек Соренсен увлечен кучей холодных костей, но боже упаси, если кто-то помимо него испытывает рвение к работе, — ворчу я.

Я замолкаю на долгое мгновение, пока Зайка не уверенно совершает круг, и понимаю, что больше ничего не узнаю в ней, ничего не осталось от души, остались только мех, плоть и костный мозг. Жало жжет глубоко в моей груди, в моих глазах. Я моргаю, не отрывая взгляда от койота.

— Нет. Я изучала Зайку в течение трех лет. Я вовсе не испытываю к ней безразличия, Джек.

Мы погружаемся в молчание, пока Зайка смотрит вниз на траву, колышущуюся на ветру, как крошечные знамена. Она пробегает несколько шагов, прежде чем, спотыкаясь, останавливается и качает головой, ее челюсть отвисает, а язык шевелится в открытом рту, когда она пытается сглотнуть. Джек наклоняет голову, наблюдая за происходящим. Поведение Зайки заметно странное, даже с такого расстояния и без использования оптического прицела.

— Бешенство? — спрашивает он.

Мой палец ласкает изгиб спускового крючка, сердце, кажется, замирает в груди, его вес слишком тяжел для моих костей.

— Да. Мне сообщили об агрессивном койоте, который был убит на Митчелл-стрит несколько недель назад. Его проверили, и результат оказался положительным на бешенство. Я разбросала лекарственную приманку по полям, но, похоже, опоздала. Может, я использовала недостаточно лекарств. Надо было сделать еще один круг, но я увлеклась другими… приоритетами, — признаю я, сопротивляясь внезапному желанию взглянуть на Джека.

Тихие нити вокруг нас туго натягиваются, завязываясь узлом у меня в горле. Тишина никогда не беспокоит меня, когда я остаюсь одна в поле, наблюдая за поведением дикой природы. Но когда я с другими людьми, тишина часто гложет, царапает мой разум, вызывает зуд в мыслях. Это как живая дыра, которая просит заполнить ее, лишь бы мое воображение не затащило меня туда, куда я не хочу идти.

— Никаких колких замечаний, Джек? — спрашиваю я, подпитывая пустоту, когда она начинает поглощать меня. Но, честно говоря, я также удивлена, что он не воспользовался возможностью отчитать меня за самопровозглашенную ошибку. — Я наблюдала за ней почти столько же, сколько нахожусь здесь, в Уэст-Пейне. Из всех здешних жизней ее мне больше всего нравится, и я только что призналась, что ее страдания — моя вина. Нечего добавить?