Скипетр Дракона
Шрифт:
Наконец-то! Наконец-то! Значит, действительно… Случилось!
— Змея пробуждается! — проревел змеиный жрец. Он вскочил на ноги. Его чешуя заблестела ярче, а клыки внезапно сделались необычайно длинными и острыми. — Время пришло! Иреха, повелевай нами!
Покрытые чешуей мужчины и женщины плясали, охваченные ликованием.
А среди чернильно-черных колец открылся красно-золотой глаз. В узкой щели зрачка высотой с громогласного жреца сверкнула бешеная ярость и восторг. Еще больше земли осыпалось с черных колец змеиного тела, которые медленно разворачивались в провале…
А потом сверкающий глаз словно заволокло туманной дымкой.
Тишину нарушали только всхлипы, раздававшиеся то тут, то там по всей Долине Змеи.
Из всех птиц, которые летали над Долиной, самыми прекрасными, несомненно, были речные стрижи. С темно-синей спинкой, крыльями и хвостом, радужной грудкой и блестящими черными глазами, окруженными маской из иссиня-черных перьев, речные стрижи, словно стрелы, носились в воздухе по всей Долине. Они то нежно щебетали, то испускали пронзительные трели, а если их что-то тревожило, то громко и резко стрекотали. Безмерно любопытные, стрижи разглядывали все вокруг, забавно наклоняя головки, и часто крутились вокруг рыбаков, пастухов, которые приводили скот на водопой, паромщиков и матросов на баржах. Они прилетали к реке каждый день, порхали над водой, гоняясь за насекомыми, которые кружились над волнами Серебряной. Стрижи определенно обладали чувством юмора и не были вороваты по натуре в отличие от чаек и буревестников. Они могли долгими часами сидеть на самых необычных местах — в том числе и на головах у людей — неподвижно, как статуи, и просто наблюдать за тем, что происходит вокруг.
Речной стриж, который сейчас кружился над водой, был старше многих других и нередко залетал на остров Плывущей Пены. Стриж взмахнул крыльями и скользнул над самой рекой, закусывая по пути мошками и комарами. Он всего лишь пару раз с любопытством взглянул на темное облако, которое словно прилипло к острову.
Когда все мошки закончились, стриж развернулся, чтобы пересечь остров и полакомиться сонными мухами, которых можно было найти у дальнего берега. Прощебетав что-то на своем птичьем языке, стриж метнулся в темноту — и застыл.
Если бы поблизости пролетал другой стриж, он бы скосил любопытный глаз и заметил, что из облака мрака торчит неподвижный хвост его сородича-стрижа. Приглядевшись, он увидел бы птицу, которая без движения зависла в воздухе, замерла на середине взмаха крыльев, с полураскрытым клювом, из которого уже не доносился щебет, с поджатыми в полете лапками и застывшим взглядом круглых черных глаз.
Живую, но бесчувственную — замороженную магией. Когда король Келграэль приносил себя в жертву, весь остров Плывущей Пены застыл в неподвижности. Не замер только ветер да пыль, которую он разносил.
Сараспер Коделмер застыл от горя, замер в темноте, в средоточии великой магии, которая ревела и бурлила вокруг. И ему снова приснился сон. Тот самый сон, который не давал ему покоя и раньше. Поначалу этот сон являлся редко, но в последнее время — почти каждую ночь. После него Сараспер всегда просыпался в холодном поту, заледеневший от ужаса.
Ему все время снилось одно и то же, и картина была очень яркой и живой. Ему снился дракон. Красно-золотой, огромный и ужасный. И не какое-то мифическое существо из легенд. Этот дракон был очень — даже слишком — настоящий!
Настоящий, живой дракон смотрел прямо на Сараспера сияющими
Тогда-то Сараспер, как это обычно бывало, и проснулся — дрожа всем телом от ужаса. Он постоял, затаив дыхание и глядя широко распахнутыми глазами во тьму, и снова заснул. Дважды в одну и ту же ночь дракон ему никогда не снился.
Сараспер не понимал, почему он так боялся. Наверное, любой человек боится того, что надвигается на него из мрака ночи, разинув зубастую пасть и выпустив когти, готовые схватить и разорвать…
Над могилой Маерондена Серебряное Древо, умершего восемь сотен лет назад, заклубилась мерцающая белая дымка — и над растрескавшейся, полуразрушенной могильной плитой внезапно появился человек в мантии, высокий и темноглазый, чье лицо в баронстве Серебряное Древо помнили гораздо лучше, чем лицо лорда Маерондена. Повелитель Заклинаний окинул быстрым взглядом заросшее травой кладбище и удовлетворенно улыбнулся. Здесь не было ни нежелательных наблюдателей, ни разбушевавшейся дикой магии. Оглядевшись, чародей пошел по высокой траве, мимо раскрошившихся древних надгробий и покосившихся памятников — к Дому Безмолвия.
Могущественная магия, сотрясавшая остров Плывущей Пены, который был совсем недалеко, посреди реки, похоже, не достигла этого места. Ингрил Амбелтер еще раз улыбнулся. На знакомом полузаброшенном кладбище, среди могил и гробниц баронов Серебряное Древо, не было ни заигравшихся детей, ни крестьян, расставляющих силки на зайцев.
«Значит, пусть игра начнется заново».
Ингрил направился к одной из дверей Дома Безмолвия, которая была запечатана заклинанием много лет назад по приказу Фаерода Серебряное Древо. Внутри были комнаты, вполне безопасные, а сейчас Ингрилу было безразлично, где прятаться. И это место, с видом на остров Плывущей Пены, подходило в качестве убежища лучше любого другого места в Аглирте. Отсюда Амбелтер мог спокойно наблюдать за толпами вооруженных глупцов, которые придут на остров, чтобы уничтожить друг друга. Здесь Ингрил сможет дождаться удобного случая, а потом явится на королевский остров, чтобы договориться с последним, кто уцелеет в войне, или чтобы убить его.
— Бароны, везде эти бароны, — промурлыкал Ингрил. — И ни один из них не стоит даже бочонка пива, которое они все так любят.
Все эти идиоты умеют только размахивать мечами. Гораздо более послушные и менее опасные, чем маги, и вполне пригодные для определенных дел — подумать только, сколько подобных типов греют задницами троны по всему Дарсару, в то время как многих чародеев ненавидят и преследуют!
Ну, если бы маги собрались все вместе и основали свое собственное королевство, тогда…
Внезапно со стороны дальнего конца кладбища послышался шум — затрещали ветки, зашуршала трава. Ингрил быстро обернулся и, сделав пару шагов, спрятался в тени какого-то на редкость уродливого надгробия высотой в два его роста.
Кто-то или что-то очень большое забралось на кладбище семейства Серебряное Древо и быстро двинулось к Дому Безмолвия, не заботясь ни о шуме, который производило, ни об оставленных следах, ни о собственном удобстве — судя по тому, как оно продиралось через усеянные шипами кусты и ломало ветки, попадавшиеся на пути.