Скорпион
Шрифт:
От обновляющей нашей родины тянет новым сладковатым душком. В Серебряном веке аристократы нюхали кокаин, это считалось хорошим тоном. Нынче, во времена Великой смуты, модно садиться на иглу, глотать экстези и нюхать героин, отсвечивающий счастливым серебристым небытием. Есть спрос будут предложения. Понятно, что нашлись те, кто решил для удобства прибыльного бизнеса создать структуры, включающие в себя организацию производства, переработку, транспортировку и распространение дури в общенациональных масштабах. По оперативным сведениям, нарождающаяся без
Год назад службам безопасности удалось затронуть по касательной одного из наркобаронов республики по прозвищу Папа-Дух, в миру — Дыховичный Дмитрий Дмитриевич, 1937 года рождения, имеющего две отсидки за предпринимательскую деятельность.
Несомненно, господин Дыховичный имел дар организовывать сообщества с криминальным креном, и поэтому, когда страна, подобно Атлантиде, погрузилась в мутные океанские воды капитализма, он без проблем нашел самое выгодное занятие: торговля наркотиками.
Прозвище же отражало его конспиративную суть — он был неуловим, точно дух. Во всяком случае, последний год. Он был везде и нигде. Он менял облики, как актер роли. Создавалось впечатление, что он находится под защитой боевого подразделения, владеющего методами оперативно-разыскной работы. Изучив материалы, я высказал именно эту точку зрения:
— Не из наших ли кто его прикрывает?
И получил ответ:
— Возможно, Алекс. Сейчас все может быть. Поэтому и обращаюсь к тебе. — Помолчав, полковник добавил. — Могу, однако, назвать одну фамилию, правда, пока предположительно. Вдруг пригодится… Собашниковы, проговорил медленно, — братья Собашниковы. Два приморских торгаша, но на хорошей яхте. Есть подозрение…
— … что скупают товар по низким оптовым ценам? — предположил в шутку.
— Может скупают, может поставляют, — пожал плечами Старков. — В этом тоже разберись.
С коллегой по охоте на крупную дичь Старковым мы были знакомы с достопамятных времен и поэтому доверяли друг другу. Мужиковатый полковник был сметлив, крепок телом и духом; был сторонником решительных операбельных мер по истреблению злокачественных опухолей. И поэтому наша встреча на картофельном родном поле была далеко неслучайной.
— Алекс, — сказал он, — работать будешь по легенде. Делай что хочешь, но найди этого Папу-духа и можешь даже выбить из него дух.
— Хорошо, — сказал. — Постараюсь, — пообещал. — Посмотрим по обстоятельствам.
Я не мог дать никаких твердых гарантий. Местоположение «клиента» было неточным, а моя легенда вызывала массу вопросов. По ней выходило, что я, некто капитан Вячеслав Синельников, практически изгнан из рядов столичного СБ в областное управление службы безопасности. За превышение служебных полномочий, пьянство и аморальное поведение.
— Аморальное поведение, это как? — помнится, насторожился.
— Алекс, —
— Ааа, — сказал я. — Тогда вопросов нет.
Освоив легенду, я убедился, что место аморальщика и пьяницы именно в приморской дыре, где нет никаких перспектив служебного роста. И ехал туда с легкой, сознаться, душой, чтобы не только найти и выбить дух из Папы-духа, но и поправить морским бризом пошатнувшееся в развратном угаре здоровье.
Если говорить серьезно, работа предстояла трудоемкая и ответственная. Любая Система себя защищает, а та, которая основана на продаже белой, как выражаются журналисты, смерти, и подавно. Мое воздушное отношение к данному делу объясняется лишь профессионализмом и тем, что даже приговоренный к повешению свыкается с этой некоммуникабельной мыслью. И в ожидание верного узла на нежной своей вые любуется на зарешеченный небесный лоскуток.
Пронзительный женский вопль выводит меня из столь оптимистических рассуждений:
— Уб-б-били!
Человек я любопытный — прыгаю с полки. Пассажиры выглядывают из купе, точно моллюски из раковин. Стучат колеса на стыках: убили, убили, убили! У двери в лязгающий тамбур перепуганная проводница, у неё мятое, будто подушка, лицо, на котором помечена малосчастливая жизнь на колесах.
— Тама, — сказала она.
В грязном тамбуре лежал человек. Его голова болталась в углу, черном от донбасского антрацита. Колеса били на стыках: убили, убили, убили! Я наклонился — человек икнул и открыл глаза, залитые недоброкачественным свекольным самогоном. Я выругался, как горняк в забое. Поднял невменяемого на ноги, прислонил к стене, позвал проводницу:
— Наряд бы вызвать?
— Ба! Свинья свиньей, — закричала та. — Ты что ж, скот недочеловеческий, людей пугаешь. — И мне. — Я уж сама, вот не углядела гада ползучего, — и поволокла пассажира.
Я хотел помочь, мне сказали, что помогать не надо. Я пожал плечами и вернулся в купе, где три потные малороссийские тетки раздирали вареные куриные трупики для последующего их внутреннего употребления.
Вот так всегда: рождаешься в надежде, что тебя востребуют, как героя, а вынужден влачить незначительное существование в инфекционных испарениях будней.
Тем временем скорый закатился в нечистый пригород Дивноморска. Море я пропустил. Оно пропало за городскими постройками, покрытыми желудочно-ржавыми подтеками неба.
Потом поезд, дрогнув, прекращает свой работящий бег. Галдящие пассажиры толкаются в узком пенале коридора, их можно понять: они торопятся к заслуженному отдыху на янтарном бережку или на белом пароходе, или на шипучей волне с медузами, напоминающим термоядерные взрывы на полигоне Семипалатинска в 1954 году.
Мне спешить некуда: я приехал в этот милый городок работать. Как можно работать, когда вокруг тебя, Стахов, он же Синельников, все мужское население отдыхает, а по вечерам обжигается жгучими, как медузы, телами местных мессалин.