Слуга Империи

Вурц Дженни

Как только Кевин ее обнял, ему стало ясно: произошло что-то неладное. Улыбка Мары была вымученной, губы оставались холодными. Не успел он и слова сказать, как госпожа хлопнула в ладоши и приказала принести ванну. Потом они воспарили к вершинам страсти, и Кевин забыл обо всем на свете. Когда они спустились с небес на землю, мидкемиец почувствовал, что женщина, которую он держит в объятиях, до сих пор пребывает в странном оцепенении. Мысленно вернувшись назад, он осознал, что их любовное соединение было вопреки обыкновению торопливым

и однообразным; более того, Мара отвечала на его ласки с какой-то тайной обреченностью.

Он высвободил руку и бережно отвел с ее лица прядь волос.

– Что случилось?

Мара повернулась на бок, чтобы видеть профиль Кевина, и заученно ответила:

– Дорога была слишком утомительной.

Кевин снова привлек ее к себе:

– Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Она уткнулась ему в плечо и промолчала.

– Зачем ты от меня таишься?
– мягко упрекнул он.
– Признайся, за что ты дала взятку хранителю печати?

Ответ Мары прозвучал с неожиданной резкостью:

– Почему я должна тебе во всем признаваться?

– Как это почему?
– Кевин даже привстал от растерянности.
– Неужели я для тебя ничего не значу?

– Ты очень много для меня значишь, - вырвалось у Мары.
– Ты для меня все.

– Тогда скажи, что за документ ты получила в Кентосани. Я знаю, это как-то связано с Мидкемией.

– От Аракаси ты не мог этого узнать, - заметила

Мара с прежней резкостью в голосе.

– Конечно нет. Я подслушал.

Это беззастенчивое признание вызвало у нее вспышку гнева.

– Содержание документа будет известно только мне и моему мастеру тайного знания. Так я решила.

Окончательно убедившись, что у Мары есть какая-то тайна, которая может обернуться бедой для его соотечественников, Кевин проявил настойчивость:

– Ты же сказала, я для тебя кое-что значу. Ответа не было. При свете луны он заметил, как окаменело лицо Мары. Не догадываясь, что ее раздирают внутренние противоречия, Кевин потянулся к ней:

– Неужели после стольких лет близости мы перестали друг другу доверять? Мара, если ты чего-то боишься, зачем держать это в себе?

Она отпрянула. У Кевина перехватило дыхание от обиды и неожиданности.

– Чего мне бояться?

По ее ледяному тону никак нельзя было догадаться, что вопрос мидкемийца задел ее за живое. Она и вправду боялась - что Кевин забрал над ней слишком сильную власть, что из-за него она перестала разбираться в своих чувствах. Сухо, даже враждебно она произнесла то единственное, что могло воздвигнуть между ними стену:

– Ты раб. Рабу не пристало рассуждать, боюсь я или не боюсь.

Кевин взвился:

– Вот как? Просто раб, что-то вроде скотины?
– Покачав головой, он сделал над собой усилие, стараясь говорить спокойно.
– А я-то думал, что после похода в Дустари, после известной тебе ночи в Кентосани ты увидишь во мне нечто большее.
– Кевина затрясло, но

он собрал в кулак всю свою волю, чтобы, совсем по-цурански, скрыть обуревавшие его чувства.
– Ради тебя, госпожа, я убивал людей. В отличие от вас мои земляки не совершают убийства почем зря.

У Мары защемило сердце. Чтобы не разрыдаться, она напустила на себя еще большую суровость, словно рядом с ней был не возлюбленный, а заклятый враг:

– Не заносись. Ты забываешь, что рабу, взявшему в руки оружие, полагается смертная казнь. А ты - раб, точно такой же, как все остальные. Чтобы получше это усвоить, ты сейчас же уйдешь из моей спальни и проведешь остаток ночи в невольничьей хижине, вместе со своими хвалеными земляками.

Кевин был так потрясен, что не сразу понял весь смысл этих слов.

– Прочь!
– бросила Мара, будто вынесла окончательный приговор.
– Я приказываю!

Даже охваченный яростью, Кевин сохранял выдержку. Поднявшись с постели, он взял с сундука штаны, но не торопился их надевать. Обнаженный, высокий, он горделиво расправил плечи и ответил:

– Я едва не предал своих друзей, когда стал делить ложе с их угнетательницей. Пусть они варвары и рабы, но они знают цену верности. Счастливо оставаться, - закончил он, резко повернулся и ушел, не поклонившись.

Мара долго сидела в неподвижности. Когда у нее из глаз наконец хлынули слезы, Кевин уже тихонько стучался в окно хижины, где ночевал Патрик.

– Кев?
– удивленно спросил сонный голос.
– Ты ли это, братишка?

Только переступив через порог, Кевин вспомнил, что в невольничьих хижинах нет светильников. Он наклонился, выбирая место, а потом осторожно сел на сырой земляной пол.

– Мать честная, - пробормотал Патрик, не вставая с убогой циновки, служившей ему и постелью, и столом, и стулом, - и впрямь ты. Принесла же тебя нелегкая среди ночи! Или забыл, что нас затемно выгоняют на поля?

В голосе земляка Кевин услышал больше, чем простой упрек. Однако он только что пережил одну ссору и решил во что бы то ни стало избежать второй:

– Что-то неладно, дружище?

Патрик тяжело вздохнул:

– Хуже некуда. Может, и правильно, что ты решил не ждать до утра. Слыхал про Джейка и Дугласа?

Кевин затаил дыхание:

– А что такое?

– Их повесили за побег!
– Патрик подался вперед и горестно продолжал: - Проезжал тут один торговец, рассказывал про императорский указ. Кабы ты был рядом, ты бы их удержал. Господи, как я только их не отговаривал! Они для виду кивали, а как настала ночь - их и след простыл. Кейок, старый пес, как почуял, что кто-нибудь из наших ударится в бега. Расставил повсюду засады, вот ребята и попались. Тут их и вздернули, еще до рассвета.

Кевина больно ужалило в ногу какое-то насекомое. Он его прихлопнул, вложив в этот удар всю свою горькую досаду. Пытаясь осмыслить услышанное, он спросил: