Снега
Шрифт:
В ы д у в а е в. Сколько раз я говорил, чтобы ты свои тру-ля-ля с моей диагностикой не мешала? Где коробка номер шесть?
А л и н а. Я искала «Очи черные». Иди найди свою, если тебе надо.
Звук подъехавшей автомашины, хлопает дверца. Быстро входит К о ш е ч к и н — щеголеватый, верткий, высокий молодой человек, одетый по-модному, с претензией. Он с букетом цветов. Увидев Выдуваева, поспешно прячет букет за куст сирени.
К о ш е ч к и н. Семен Семенович! О ревуар!
В ы д у в а е в (радостно, позабыв
К о ш е ч к и н (отводит Выдуваева в сторону). Семен Семенович, дорога каждая минута. За такси заплачено в оба конца. Но у меня есть разговор тет-а-тет.
В ы д у в а е в (показывает на дом). Прошу.
К о ш е ч к и н (галантно). Мерси.
Оба уходят в дом.
Р о г у л е в. Да что же это в сам деле? Я-то для него существую или нет? Да если корова падет… Да я его… Хоть бы ты, Фоминична, на него подействовала…
Д а р ь я Ф о м и н и ч н а. Э-э, милай! Мне самой себе, Семушка, впору спасение делать. Как члена правления тебя прошу — уберите меня отсюда. Надоело мне губернанткой быть, на побегушках. В поле пошлите. Хучь на ферму, хучь в огородную бригаду. А ежели по летам туда не гожусь — в пастухи определите. Самого черта согласная пасти, только заберите меня отсюдова, ради Христа. Не могу без содрогания нервов смотреть, как Семена Семеныча и его супругу заграничное путешествие исказило.
Из дома выходит В ы д у в а е в, протягивает Дарье Фоминичне коробку, небрежно показывает на Рогулева.
В ы д у в а е в. Займись им… Вместо меня. (Возвращается в дом.)
Д а р ь я Ф о м и н и ч н а (привычными движениями заправляет новую ленту, Рогулеву). Приготовься. Рецепт слушай. (Включает магнитофон.)
Г о л о с В ы д у в а е в а (с ленты магнитофона). Диагноз: биктрум астальтикум — воспаление молочных желез. Лечение: массаж вымени утром и вечером за десять минут перед дойкой. На ночь — втирание мази натрикум гринуликум.
Д а р ь я Ф о м и н и ч н а. Понял? За мазью вечером приходи — приготовлю. Натрикум гринуликум.
Р о г у л е в (восхищенно). Фантазия! Жюль Верн! До коровы не дотрагивался, и полное тебе предписание. Да он что же, жулик, или в сам деле одной ногой в коммунизме стоит? Глянь: скотину на расстоянии лечит.
Д а р ь я Ф о м и н и ч н а. А бог знает, что он теперь такое.
Рогулев уходит. Дарья Фоминична укладывает магнитофон. Из дома выходит А л и н а — женщина лет сорока пяти с пышными формами, которые особенно подчеркивают брючки и кофточка причудливого покроя с широким вырезом на груди. Садится в тени, просматривает газету, начиная с четвертой страницы.
Вы бы, Алина Евграфовна, обратили сугубое внимание на своего.
А л и н а (подняла брови). То есть что значит — «на своего»? У Семена Семеновича есть имя, кажется.
Д а р ь я Ф о м и н и ч н а. Ведь терпят, терпят наши колхозники, а потом кобеля и спустят. Дюже недовольны
А л и н а. Это что, угроза?
Д а р ь я Ф о м и н и ч н а. Из жалости я. Дочка у вас хорошая, да и вы — женщина еще не старая. Жить бы да радоваться, а вас, вишь, с мужем тоска заедает. Небось когда он с фронта хворобу в своем нутре привез и его на ровном месте без ветерка как тростинку шатало, — на тоску не жаловался. И свежего воздуха хватало, и люди деревенские вам по сердцу были, а теперь, когда силушку нагулял, — кислороду вам, вишь, обоим не хватает.
А л и н а. Как ты смеешь так разговаривать? О ком? О своем враче! О своем начальнике!
Д а р ь я Ф о м и н и ч н а. Как умею, так и говорю. (Взяла магнитофон, ушла.)
А л и н а. Хабалка! Неблагодарная! Чтобы духу ее больше здесь не было! Сегодня же! Сейчас же! Немедленно! Ах, завидно, что я жена врача-новатора? Что у меня руки… как у всякой порядочной интеллигентной женщины — белые и мягкие? Что я вместе с вами в земле не ковыряюсь и сыта, здорова? Заслужила! Заработала! И сижу вот. И газеты читаю. (Садится, снова берет газету.) Видишь? Вот. Свежий номер. От двадцать шестого июля. В курсе всех событий. (Окинула взглядом первую страницу, вдруг.) Что такое?! Боже!!! (Читает вслух.) «Постановление ЦК КПСС о дальнейших мерах по улучшению сельского хозяйства». «…Приток высококвалифицированных сил из города в деревню, активизация самих тружеников села помогут новому расцвету советской деревни…» Семен! Семен! О!.. (Рыдает.)
Из дома выходят В ы д у в а е в и К о ш е ч к и н.
В ы д у в а е в. Что с тобой? Что случилось?
А л и н а. Всё!.. Всё… погибло! Я говорила!.. Я предупреждала!.. Я умоляла!.. Всё!.. Наши планы о переезде в город Бий-Бобруйск снова рухнули! (Заломила руки.)
В ы д у в а е в (схватил газету). Алина, Алина… Твое отчаяние мне понятно. Как неожиданно… Опять виноват я… моя нерешительность… Поверь, поверь, дорогая, что мне не менее тяжело, чем тебе. Какой удар, Аполлон! Вы только подумайте! Постановление по сельскому хозяйству. Опять наша мечта переехать в город похоронена!
А л и н а. Как хочешь… Я не могу больше здесь оставаться. Деревенские ненавидят нас. И это за все, что ты сделал для облегчения страданий их скота. Их бесит, что мы с тобой мечтаем переехать в город, что мы тянемся к лучшему, светлому. (Другим тоном.) Семен! Обещай! Обещай, что ничто не остановит тебя, поклянись, что ты любишь меня, что ты готов умереть за меня.
В ы д у в а е в. Клянусь.
А л и н а. Поклянись, что тебя ничто не остановит, что мы все равно будем жить в Бий-Бобруйске.
В ы д у в а е в. Клянусь.
А л и н а. Спасибо. Я знала. Я знала, что ты не такой, как все, я знала, что ты не отступишь.
К о ш е ч к и н. Алина Евграфовна! О, как вы правы! Умный человек всегда найдет выход. Семен Семенович — умный. Он талантливый. Ведь еще двадцать лет назад он чуть-чуть не написал докторскую-кандидатскую диссертацию. (Тихо, Выдуваеву.) Нам пора.
А л и н а. Куда вы?
В ы д у в а е в. Алиночка, Аполлон Альбертович мне способствует… в переезде… в осуществлении нашей мечты.