Сновидец
Шрифт:
Два месяца назад он покинул среднюю школу в небольшом селе Воронежской области, где преподавал рисование. Или, лучше сказать, сбежал. Сначала-то всё было здорово. И он детям понравился, и они ему. Хотя педагогического образования у него не было, в наше время на это смотрят сквозь пальцы – не судим, да и ладно. Вышка есть, пусть это и технический вуз с негромким именем, плюс художественное училище. С преподаванием сложилось неплохо. Благо в небольшой поселковой школе учеников было совсем мало, в классе человек по пять-шесть в среднем. Рисовали себе кубики и шары, натюрморты на вольную тему. Финансирования практически не было, краски и всё остальное дети и их педагог покупали сами, а что-то, вроде глины для дополнительного кружка, добывали в окрестностях.
Зарплата удручала, конечно. Запросы были невелики, но если сейчас ходить в потрёпанных штанах и зашитых кроссовках ему было вполне комфортно, то вот в будущем… Парень чуть за двадцать в видавшей виды куртке и мужчина лет сорока в той же самой куртке – это, согласитесь, картины несколько разные. А перспектив карьерного роста не было. Мысли о том, что лет через десять придётся выбирать: купить ботинки или вылечить зуб, – сидели в голове как фоновые приложения – вроде бы незаметно, но понемногу отнимали энергию.
С коллегами тоже как-то не заладилось. Конфликтов не было – Гончаренко был из тех, кто легко находит общий язык со всеми, – но близких по духу людей он в коллективе не встретил. Куча отчётов для галочки, выполнение непонятных показателей опять же для галочки да и мероприятия школьные – тоже, разумеется, для галочки, «на отвали». Не нравилось этакое отношение к работе молодому учителю рисования.
Роман пытался участвовать с детьми в художественных конкурсах, но в первый же год его ждало разочарование. Все отобранные им для региональной выставки к столетию победы во Второй мировой войне работы учеников вернулись в школу уже после отбора на районном уровне. Это даже неожиданностью не стало. Роман оценивал качество исполнения и, особенно, оригинальность задумки. И ведь некоторые ребята весьма его порадовали. Работу Зои Кривец – аллюзию на короткую память современников в виде тамерлановской горы черепов – учитель до сих хранил в телефоне. Зато выбранные завучем рисунки прошли дальше, а один даже вошёл в десятку, о чём, разумеется, всей школе объявили на линейке. Завуч в приватном разговоре с учителем рисования, конечно, согласилась, что работа примитивная, да и рисовалась, разумеется, родителями. Но с деланным смущением, закатывая глаза от непонимания собеседника, объясняла, что школе нужны достижения, а не новые вангоги. Нужно соответствовать ожиданиям – рисовать великую радость и беспримерный героизм. А рефлексия и печаль – это «вообще не детские темы». Роман это уяснил, и в последующие пару лет его ученики выиграли несколько конкурсов. Радовалась этому искренне вся школа, за исключением самого учителя рисования.
Молодёжь в школе не задерживалась. При Романе в коллективе был лишь один педагог моложе тридцати – учительница английского Марина Зорькина, с которой у Гончаренко даже случился непродолжительный роман. Ну как роман – рассказ скорее… Она ушла на третий год, найдя вакансию переводчика в крупной компании.
После четырёх лет работы в школе Гончаренко тоже стал задумываться о том, чтобы сменить занятие. Разместил резюме на сайтах по поиску вакансий, но после того как за три месяца предложений не поступило, принялся изучать вопрос пристальнее.
Вакансия на Фабрике снов мимо Романа пройти, конечно, не могла. Но и осмелиться подать заявление в крупную госкорпорацию он долго не решался. С одной стороны, всем требованиям он удовлетворял, благо было их немного: широкий кругозор, хорошее здоровье, отсутствие серьёзных проблем со здоровьем. Тестирование на онейрогномику. Приветствовались творческие задатки. Обещали уютный офис в зелёной зоне Москвы, бесплатный кофе и дружный молодой коллектив. Это как везде, так что Гончаренко тут особых иллюзий не питал. А вот зарплата стояла в несколько раз больше, чем получал молодой педагог сейчас, и значительно выше, чем в среднем по стране, всё ещё пребывающей в затяжном экономическом кризисе. «Конкурс бешеный, наверно», – думал Роман, но всё же отправил резюме и туда. Ответ с приглашением на собеседование пришёл через две недели.
Как раз начались летние каникулы, так что отпроситься с работы особенных проблем не
Здание Фабрики снов парня впечатлило. В столице, конечно, всё больше, чем в его деревне под Воронежем, но это здание, точнее, целый комплекс, был сравним, пожалуй, с заводской промзоной. Только с поправкой на чистоту, обилие зелени, пластика и сочетания блестящего и матового металла. Основной офис угадывался сразу: высоченное, метров пятьдесят в высоту здание с овальным куполом и логотипом компании – стилизованным сонником. Когда-то сонники называли ловцами снов, но сейчас всё чаще так зовут выдающихся сновидцев, а приборчики для трансляции сновидений как-то постепенно стали сонниками. Изначальное значение, связанное с толкованием снов, практически ушло из обихода с распространением синтетических, с определённым сценарием, снов.
Перед входом был небольшой круглый сквер, обрамлённый невысокими деревцами, под которыми уютно расположились лавочки. В центре памятник Мирону Циолковскому и Давиду Рогову – основателям Фабрики, к нынешнему времени уже покинувшим бренный мир. Ходившие в среде технической интеллигенции слухи приписывали основные научные достижения этого дуэта Рогову, однако имя его тускнело в тени блеска Циолковского, который, безусловно, воспринимался всеми лидером этого дуумвирата, непосредственно руководившим фабрикой и работавшим «лицом» компании. Широкой публике имя Давида Рогова и вовсе было практически неизвестно, а бремя славы первооткрывателя идеи коммерческого использования синтетических снов нёс исключительно Мирон Циолковский – не в последнюю очередь благодаря известной каждому звучной фамилии, не будучи при этом потомком «того самого» Циолковского. В одном из ранних интервью он удачно отшутился, заявив, что, возможно, с Константином Эдуардовичем они имеют общего предка, но впоследствии он поддерживал атмосферу таинственности в этом вопросе, говоря лишь, что известная фамилия сама по себе не делает научных открытий.
Роман посидел в сквере около часа, пока на телефоне не сработал будильник, высветив на экране «9:50», – десять минут до встречи. На проходной усатый вахтёр бегло проверил его документы и, поскольку его визит отображался на информационном экране проходной, направил Гончаренко на второй этаж, в кабинет 212.
Эйчар оказалась деловой женщиной лет сорока, выглядевшей так, как он себе примерно и представлял столичного менеджера, – светлый брючный костюм, очки, длинные и прямые чёрные волосы, сильный загар, слегка скорректированные губы. Лариса Владимировна задавала стандартные вопросы про наркотики и криминал, но когда услышала о художке, сделала пометку в блокнот, что Романа несколько обнадёжило – он принялся уверять, что таких работников как он ещё поискать, что готов вкалывать как папа Карло, сверхурочно и по выходным, уважать начальство и коллег, быть примером молодым и опорой старшим. Лариса Владимировна улыбнулась и предложила пройти в соседний кабинет.
Помещение напомнило Роману кабинет стоматолога. Посреди комнаты стояло кресло, предназначенное скорее для лежания, чем для сидения. Ровное освещение, белизна, по стенам – шкафчики с папками, какие-то непонятные инструменты. Рядом с креслом – вертикальная тумба с кнопками, экранами и проводами. Сверху, как лампа в операционной, висел полуметровый пластиковый сонник. Хозяин этого кабинета, впрочем, напоминал скорее не стоматолога, а айтишника – молодой, ровесник Романа, причёска на грани допустимого для госкорпорации. И, он готов поклясться, через белую рубашку на предплечье слегка проглядывала татуировка, из тех, что были в моде у поколения наших отцов.
Сотрудник и Лариса Владимировна перекинулись парой слов, после чего парень жестом пригласил соискателя занять кресло.
– Выпейте и подождите пару минут, – «айтишник» вручил Роману стакан бесцветной жидкости.
Вкуса у напитка тоже не было. Гончаренко изучал потолок, ища закономерность в линиях панелей, когда заметил, что на него неудержимо наваливается сонливость. Понятно, что выпил он снотворное, но почему ему об этом никто не сказал? А что, если нет? Что, если ему дали попить воды, а он сейчас отрубится прямо на собеседовании, ради которого приехал за пятьсот километров в Москву, оставив Винта, своего верного пса, маме в Воронеже, от чего оба, надо сказать, вовсе не были в восторге. Сопротивляться навалившемуся сну, разумеется, было бессмысленно, и окончание мысли мозг Романа додумывал уже без участия сознания.