Собрание

Шварц Елена Андреевна

ЗАБАВЫ

(Осьмнадцатый век)

Званый обед

Карлик упрятан В жаркий пирог. В жару тестяном Плачет он, одинок. Лук вопиет, смердит паштет. Когда настанет нужный момент, Хлопнет в ладони мажордом, И карлик, вскочив, вскричит петухом, Взвизгнет: "Кука! Кукареку!" — Шпагу придерживая на боку.

Будни

Снег безутешно идет, Девки чешут барыне пятки И смеются украдкой, Ум уплывает в пальцы, Печка жарко гудёт. Барыня откладывает пяльцы, Закуривает

чубук. И думает: где бы наук Набраться? Уехал мой друг, Забрал и ребяток. В Париж? В Петроград? Отчего чесание пяток Насладительней в снегопад?..

Масон

Здесь в поместье мне привольно, Но не пьется и не курится, Все читаю Сведенборга, За которым Бог ходил по улице. Я помню потолок июньский В масонской ложе на Морской, В старинный гроб, немного узкий, Я бросился вниз головой. Вход в Соломонов храм был рядом — Между колонок "В" и "J", Но все кончалося попойкой И грубым словом "абраксас".

ЗАКАТ НА VERTS GALANTS [12]

Пропела птица — Будто повернула Три раза ключ. И Солнце выдохнуло и вдохнуло Последний луч. Затихла птица — Будто повернула Уключину на сломанном весле. На Verts Galants, в закате это было, Где медленно сгорал Жак де Моле. А Солнце все равно утонет в Сене, И не сказала я ему — постой! И не просила. Я вдруг стала просто Живою устрицей, лимонной пустотой.

12

Verts Galants — остроконечный островок на Сене, под Новым мостом, устремленный на запад, навстречу другим кораблям.

ВРЕМЯПРОВОЖДЕНЬЕ #4

(За границей)

Вдруг брошу книгу и бегу В ночную даль Искать проулочек глухой, Где удавился де Нерваль, Но нет его — на месте том Торговый дом… Но вот уж там, где жил Фламель, По стенке ногтем проведу, И в жизни, может быть, другой Дом алхимический найду, И в каждом граде образую Свои потайные места, Которые меня запомнят, Запомнят на свое всегда. Я если даже там не буду, Они запомнят все равно, Как помнят легкий ветер странный, Провеявший давным-давно. И если даже в Антарктиде Я окажусь, я там найду В порезах и ушибах льдину И взглядом нежно обведу. И так разбросаны повсюду Владенья легкие мои — Гора под Кельном, храм в Белграде И по лицу всея земли. Под Лугой — лужа, в Амстердаме Мой голубь под мостом гулит. Он мой солдат и соглядатай На родинке моей земли. Да-да-да-да! Я император Клочков, разбросанных вдали.

ГОСТИНИЦА НА СКРЕЩЕННЫХ ШОССЕ

В отравленном предсердии Европы, В гостинице на скрещенных шоссе Я, будто Шива, руки простирала, Тряся машинами на жутком колесе. Они скользили вдаль и разбивались. Они, взрываясь, рассыпались в искры. Траву, засохшую уже в начале лета, Подкармливала я дешевым виски. Неба надо мной шуршал Шарманочный затертый вал, А смерть все это время развлекалась Не с тем, кто ее звал и заклинал. Она взглянула мне в окно, — не щурясь Я отвечала золотым глазам. Ее стилет свистел и, занедужась, Лишь воздух возле тела щекотал.

" Синенький цветочек "

Д.Ш.

Синенький

цветочек На горе Сион, Повторяя "Отче", Рвется в небосклон. Крохотный, лазурный, К небу не дойдешь, Как наступит осень — На землю падешь. "Следущей весною Я пробьюсь повыше Всею синевою, И Господь услышит". Вот земля горшечника, Что купил предатель, Здесь тоски нечистой Небольшой загон. Тени тут, как ночью, Бродят, не любя. Синенький цветочек, Не сомну тебя! Как мне было б жутко Раздавить его, Он глядит так кротко В пятку синевой. Закрывая очи, Видит странный сон, Будто он — цветочек, Сын горы Сион.

" Мне моя отдельность надоела. "

Мне моя отдельность надоела. Раствориться б шипучей таблеткой в воде! Бросить нелепо-двуногое тело, Быть везде и нигде, Всем и никем — а не одной из этих, Похожих на корешки мандрагор, И не лететь, тормозя, как дети Ногой, с невысоких гор. Не смотреть из костяного шара в зеленые щели, Не любиться с воздухом через ноздрю, Не крутиться на огненной карусели: То закатом в затылок, то мордой в зарю.

ТРАКТАТ О НЕРАЗДЕЛЬНОСТИ ЛЮБВИ И СТРАХА

Глухой: Бомба ли разорвется, Подумаешь: "Я оглох". (Не входи в темную комнату, не зажигай света, там может быть Бог.) Слепой: Если вдруг что-то вспыхнет, Подумаешь: "Я ослеп". И превратишься в сияющий, Но заколоченный склеп. Тогда и входи в комнату, Зажигай оранжевый свет, Бога там больше нет. Он теперь весь внутри. Вы одни в темноте, Нищете, тесноте.

ТРАКТАТ О БЕЗУМИИ БОЖЬЕМ

Бог не умер, а только сошел с ума, Это знают и Ницше, и Сириус, и Колыма. Это можно сказать на санскрите, на ложках играя, Паровозным гудком, или подол задирая (И не знают еще насельники рая). Это вам пропищал бы младенец 6-мильярдный, Но не посмеет, сразу отправят обратно. Но на ком же держатся ночи, кем тянутся дни? Кто планет и комет раздувает огни? Неужели ангелы только одни? Вот один, как бухгалтер, не спит, все считая Мириады, молекулы. Только затея пустая. И другой, подхвативши под руки птицу, Скачет, смеется и странно резвится… Может, и ангелы? Подкожной безуминкой вирус и в солнце и в сердце. Если вся тварь обезумела, Творцу никуда уж не деться. Мира лопнула голова. Холодно стало в раю. Морды кажут слова, Их пропитанье — дурная трава. И только надежда на добротолюбие тех, Кто даже безумье священное стиснет в арахис-орех.

СТОГА-УБИВЦЫ

Душистый вечер напролом Бредет, подняв рога. За ним безмолвною толпой С полей бредут стога. Бросай меня, стогов семья, На травку разбери — Семь глаз, стопу и уха три В труху столки, сотри. О, где ты, связка слёз сухих, Затеряна в соломе? Шипи, шурши и шелести О мягком костоломе. Подняв дреколья вверх, идут В ночи горбатой мглистой. Где вязка снов, как рыб живых? Где узелок мой чистый? Весь мир запутан, как кудель, Ворсинки, ости, нити. Зачем вы, злые колтуны, Весь камень-мир казните? Зачем смертельна мягкость рук, Бесчисленность, безмерность? Стог, разрыхляясь, звезды жрет, Их прадедову нежность.