Сокровища
Шрифт:
— Пит! Тина! — кричал он, не в состоянии представить, что они могли исчезнуть из его жизни. Он выбежал из квартиры в коридор и вновь позвал. Может, они у соседей, может, Пит ушиблась и они поехали в больницу?
— Пап! — крик мгновенно оборвался, заглушенный. Но он раздался у него за спиной, из квартиры. Он повернулся и бросился назад через все комнаты, заглядывая под кровати, вытаскивая ящики комодов, распахивая настежь дверки шкафов, заглядывая за мебель.
— Пит, папа здесь, бамбина! Где ты? — звал он в бешенстве. Он вышвырнул белье из комода. Он зарылся в стенном шкафу, выбрасывая сумки, простыни и коробки с инструментом. Он рывком открыл двойную дверь старомодного гардероба Джозефа и рывком отодвинул в сторону костюмы, пальто и шляпные
Они были в углу. Стив увидел склоненную над дочерью спину Беттины, которая, дрожа, пыталась защитить ее.
— Шшш, — шептала она в ухо Пит.
Но малышка не могла услышать ее. Чтобы не дать ей закричать и не выдать их, Беттина мертвой хваткой зажала девочке рот. В тот момент, когда Стив нашел их, ребенок перестал дышать.
Стив вытащил их из гардероба, отшвырнул Беттину через всю комнату, чтобы он мог добраться до Пит.
— Mijn Kindje! — кричала она. — Мой ребенок! Не забирай ее! — Она бросилась на него, стараясь вцепиться ногтями. Когда он пытался отогнать ее, она прыгнула ему на спину, тянула за волосы, царапалась, кусалась, стремясь защитить ребенка от предполагаемой смерти от рук нацистских убийц.
У Стива не было выбора. Он должен был помочь Пит. С трудом он оторвал Беттину от себя и, держа перед собой, ударил, отбив у нее охоту к сопротивлению. Потом бросился к дочери. Она по-прежнему была без сознания и не дышала. Слабая голубоватая бледность постепенно покрывала ее кожу.
— О, Боже! — молил Стив. — Помоги мне! — Он недавно читал что-то об оживлении «рот в рот». Он не был уверен, как это делается, но знал, что должен вдохнуть воздух в ее легкие. Встав на колени, он накрыл маленький ротик Пит своим ртом и начал тихонько дуть.
— Дыши! — кричал он. — Дыши, черт побери! — Он продолжал наполнять ее легкие, как воздушный шарик, плача, умоляя.
Через минуту, которая показалась годом, Пит закашляла. Он тряс ее за подбородок, пока она не открыла глаза.
— Папа? — сказала она тихим голосом, выглядя ошеломленной и все еще напуганной.
Он прижал ее к себе, качал на коленях.
— Gragie, — шептал он, и слезы текли по его щекам. — Gragie, Santa Maria.
Стиву пришлось оставить работу, чтобы сидеть с Пьетрой, и денег перестало хватать. Пытаясь вернуть некоторый покой в сознание Беттины и обеспечить безопасность Пит, они прошли обследование у специалистов и сделали многочисленные психиатрические анализы, которые уносили большую часть денег, приносимых Джозефом. В результате было сделано заключение, что депрессия Беттины поддается лечению дома, пока ее будут держать на транквилизаторах.
Даже после такого заверения Стив отказался оставлять Пит одну с Беттиной. Он не мог рисковать. Он не переживет, если с Пит что-то случится. Давая объявления, он время от времени брал переводы — буклеты, объявления, однажды даже небольшую книгу, по случаю писал письма на родину для иммигрантов, у которых не было детей с американским образованием. Все это он мог делать сидя за кухонным столом, когда Пит играла у его ног.
Что до остального, они экономили как могли заработок Джозефа. Через друга из организации перемещенных голландских беженцев Джозеф наконец смог оставить свою ремонтную мастерскую и устроиться на работу в нью-йоркское отделение «Дюфор и Ивер», парижских ювелиров, известных со времен Наполеона. Он занимался рутинной шлифовкой, оправкой камней и наслаждался возможностью вновь иметь дело с драгоценными камнями, которые были его жизнью. Его начальный заработок составлял двести долларов в неделю, состояние в сравнении с семьюдесятью пятью, которые давал ему его маленький бизнес. Потом у него было повышение. Заметив, что один из огранщиков камней чуть было не допустил дорогую ошибку в расколе сапфира средней стоимости, Джозеф дал ему вежливый совет. Человек оказался не слишком гордым и послушался его и передал своему шефу, что у голландца Зеемана хороший глаз. Джозеф вновь стал огранщиком, работая над мелкими обычными камнями, используемыми
Летом 1957 года в «Дюфор и Ивер» просочился слух. Говорили, что французскому владельцу фирмы доверен необыкновенный необработанный алмаз, величиной с кулачок младенца.
День за днем все больше подробностей передавалось шепотом от одного огранщика другому, когда они работали над своими шлифовальными кругами. Камень, по слухам, принадлежал состоятельному вьетнамцу, который хотел, чтобы престижная фирма занялась огранкой и оправой. Однако владелец боялся посылать драгоценность в Париж. Только несколько лет назад Вьетнам прогнал французских колонизаторов и их армию из страны, нанеся сокрушительное поражение при Дьенбьенфу. Было известно, что недавно избранный премьер Франции, знаменитый генерал Шарль де Голль, тяжело переживал удар, нанесенный гордости Франции, потерю ее колонии в Индокитае. Очень вероятно, что, попав во Францию, алмаз мог быть изъят по приказу правительства в качестве военной репарации. Поэтому был выработан план — Ивер берет камень в Лондоне и доставляет в Нью-Йорк для раскола. По мере того как все больше просачивалось слухов о камне, волнение среди огранщиков нарастало. Упоминался вес в сто двадцать карат. Но самое поразительное из всего, как говорили, было его качество «Ривер».
— Это значит, он самый лучший, — сказал Джозеф Пит однажды вечером, когда она сидела у него на коленях, глядя на любимое лицо деда. Ей было пять лет, и она была внимательной слушательницей всех рассказов Джозефа о камнях и ювелирных украшениях. В последнее время единственное, о чем он мог говорить, был таинственный алмаз.
— Алмаз «Ривер» самый чистый и прозрачный из всех. Термин пришел из глубины веков, когда самые красивые алмазы находили в реке Голконда в далекой Индии. Они были такими блестящими и полными света, что люди, которые выкапывали их, считали их волшебными. А самые чистые камни, подобные тому, который находится у мистера Ивера, могли быть только у правителя Голконды.
Пит сидела молча, вбирая в себя каждую подробность реальной сказки, которую он ей рассказывал.
— Почему они хотят его расколоть, дедушка? Это не повредит волшебству?
— О нет, малышка. Это сделает волшебство сильнее. Сейчас алмаз выглядит как большой кусок грязного стекла. Но когда его расколют — если работа будет сделана хорошо, — он станет таким же восхитительным, как замерзший солнечный луч. И он будет завораживать всякого, кто на него посмотрит.
В точности, как он уже околдовал меня, подумал про себя Джозеф. С того самого момента, когда он впервые услышал о сказочном камне, он мечтал расколоть его. Это было своего рода испытание, которое могло поднять его на вершину своей профессии, навсегда связав его имя с камнем, как имя Каплана с «Джонкерс», а Асчера с «Каллинан».
— Как это делается? — спросила Пит, возвращая Джозефа из его грез на землю.
— Знаешь, Пит, алмаз — очень сложный камень. В нем есть невидимые линии, которые держат его вместе. Если камень расколоть правильно особым ножом вдоль одной из этих линий, он разобьется на две части. Таким образом части с трещинами и другими изъянами, которые мешают ему быть красивым, будут срезаны и у тебя появится бриллиант, весь прозрачный и красивой формы. Потом у него есть множество сторон, и их надо отшлифовать. Эти стороны называются гранями.
— Как лицо, — вставила Пит.
— Да, дорогая. Грани — это лица камней. И когда они сделаны хорошо, они ловят свет и отбрасывают его обратно на тебя — как улыбка на твоем лице для меня ослепительный солнечный свет. — Он прижался к ее щечке, и она захихикала. — Помнишь, в прошлом году мы ездили на Кони Айленд и ты пошла в Дом зеркал? — Она кивнула, не сводя с него глаз. — Хорошо ограненный бриллиант похож на этот дом. Каждая грань ловит свет от одного зеркала и передает другим. Но каждое зеркало должно быть поставлено под нужным углом, иначе оно не будет передавать свет — оно будет проглатывать его.