Солнечный круг
Шрифт:
Африкан Гермогенович поскреб затылок и вопросительно посмотрел на отца.
— Если сегодня во второй половине дня начнут подвозить материалы, пожалуй, за недельку управимся, — подумав, сказал тот.
— Ничего не выйдет, понимаешь, — отрезал Африкан Гермогенович. — Мало — недельку… Давайте дней десять, товарищ специальный корреспондент, раньше, понимаешь, не получится.
— Все ясно, — улыбнулся Александр Лаптев. — Значит, товарищи, через десять дней я буду у вас, и мы продолжим этот чрезвычайно интересный разговор. А передачу с вашего двора я сегодня же
Он пожал руки отцу и Африкану Гермогеновичу, закинул свою амуницию на заднее сиденье машины и укатил. Исчез. Растаял. «Как мимолетное виденье, как…» Тьфу ты, черт!.. А отец и Африкан Гермогенович стояли посреди двора, растерянные и ошеломленные, и молча смотрели друг па друга. И, растерянные, ошеломленные, сгрудились мы за гаражом, не зная, смеяться нам или плакать.
Наконец Африкан Гермогенович подобрал свой портфель и в сердцах вытер его о полу пиджака.
— Эх, Глеб Борисыч, Глеб Борисыч, заварили мы с тобой, понимаешь, кашу, — уныло пробормотал он. — И кто тебя за язык тянул! Так все было тихо, спокойно, никаких тебе волнений, а ты…
— Что ж мне еще оставалось, дорогой Африкан Гермогенович! — Отец прижал к груди руки. — Сказать, что у нас ничего не делается? Так ведь ославят на всю республику! Я передачи этого Лаптева сколько раз слышал, язычок у него подвешен, дай бог! Видали, как вооружен! Одних фотоаппаратов три! Вон тем, с длинным объективом, за полкилометра можно снимать. Вы, скажем, и не знаете его, и не видите, а он — щелк, и готово! Такому палец в рот не клади — руку откусит. Да и неправда это, что у нас ничего не делается, зачем же прибедняться! Беседки перенесли, площадку ребятам высвободили…
— В том-то, понимаешь, и дело, что не знаю я, какой черт их перенес, — жалобно простонал Африкан Гермогенович. — Я ж их тоже вчера на своих местах видел, а сегодня… Какое-то наваждение… будь ты проклято, какая-то, понимаешь, нечистая сила…
— Ничего, Африкан Гермогенович, — протянул ему сигарету отец. — Что ни делается — все к лучшему. Без этих беседок нам с вами вообще не о чем было бы говорить.
— К лучшему, к лучшему… — Африкан Гермогенович взял сигарету и шумно высморкался. — Он же через десять дней снова приедет, паразит! Наставит свою механику: давай! давай! Не зря мне сегодня всю ночь вороны снились. Правильно жинка сказала: не к добру это, ох, не к добру!
— Не волнуйтесь, Африкан Гермогенович. Еще на всю республику прогремите! Давайте ключи от подвала да подвозите материалы. Все сделаем. Я с сегодняшнего дня в отпуске, Павла Петровича мобилизуем, Антона Александровича, пацанов соберем, — сделаем!
— Прогремлю… — Домоуправ сунул отцу ключи от подвала. — Не прогремлю, а загремлю… С должности загремлю, это, понимаешь, точней. Так ты уж тут шуруй, Глеб Борисыч, шуруй, милый. Одной мы с тобой веревкой связаны… лентой этой магнитофонной, чтоб она у него по дороге сгорела… А я побег, это ж еще голову скрутишь, пока материалы достанешь да машину выцарапаешь!
Он умчался, мелко семеня ногами и прижимая локтем намокший портфель.
А отец докурил сигарету, затоптал
— Давайте сюда. И — живо, я ведь знаю, что вы подслушивали!
КОНЕЦ «ЭПОХИ ПЛАЩА И КИНЖАЛА»
Мы вышли. Отец посмотрел на меня и улыбнулся.
— Чего скис? Жалеешь, что в Ленинград не поедем? Не жалей, лето еще длинное, может, поспеем. — Он покрутил на пальце ключи и кинул Витьке: — По-моему, я выполнил и второе свое обещание, товарищ экс-командор. Правда, мне помог случай в лице этого симпатичного корреспондента, однако и случаем не каждый сумеет воспользоваться, не так ли?
— Я не сумел бы, товарищ командор! — У Витьки даже веснушки от радости сияли, как новенькие копеечные монетки. — А откуда этот Александр Лаптев узнал про нашу площадку?
— Сорока на хвосте принесла! — засмеялся отец. — Журналисты, они, брат, все знают, такая у них профессия.
— Хорошая профессия, — вздохнула Лера. — А сколько у него аппаратов всяких!.. Все, ребята, вырасту — обязательно журналисткой стану!
— Ну и становись! — ни с того ни с сего разозлился Жека. — И не такая уж она хорошая, как тебе кажется! Подумаешь, навешал цацок… По-моему, шофером куда интересней!
— Факт! — промычал Казик с набитым ртом. — Вон у меня отец…
— Погодите, не ссорьтесь! — поднял руку отец. — Сейчас главное — побыстрее оборудовать нашу штаб-квартиру. Куй железо, пока горячо…
— Какая ж это будет штаб-квартира… — Ростик сморщился, будто надкусил яблоко-дичку. — Вы ж сказали — пионерская комната.
— А ты хотел, чтобы я тут же выложил ему про «Черную стрелу»?! — рассердился отец. — Кукиш с маслом мы б тогда получили, а, не ключи от подвала. Да еще с придачей в виде горы стройматериалов, которых мы не достали бы ни за какие деньги! Надо мозгами шевелить, а вы в основном ушами хлопаете. Тимка, дуй за фонариком.
…Мы не были в подвале с того самого вечера… ну, вы помните с какого. И вот снова дохнуло на меня землей, спертым воздухом, запахом гнилой картошки. Я шел впереди, светил; ребята и отец двигались за мной.
За поворотом я уже не ахнул, как когда-то при виде оскаленного черепа. Сорванная с петель дверь валялась в стороне. На столе стоял оплывший огарок свечи. Грязной грудой тряпья валялись наши балахоны и маски.
Отец чиркнул спичкой, зажег огарок.
— Да, при таком освещении не очень разгонишься.
Взял у меня фонарик и вышел. Походил, светя на стены, потом крикнул:
— Тима, у нас в гараже моток шнура есть. Притащи его сюда. Заодно захвати отвертку, плоскогубцы, молоток, зубило и изоляционной ленты. Казик, ступай с ним, поможешь. Виктору раздобыть патрон, лампочку побольше, ватт на сто пятьдесят — двести и полдесятка роликов. Хоть из-под земли! — прикрикнул он, заметив, что Витька открыл рот, чтоб что-то сказать. — Только в подъездах не шарить, узнаю — голову оторву. Ростик, сбегай на стройку, выпроси пару горстей алебастра. Лере подобрать в этом хламе несколько табуреток покрепче. Все. Действуйте.