Солнечный круг
Шрифт:
— Колонны нам не нужны, — пожимает плечами Павел Петрович. — Архитектурными излишествами, а также ненужным украшательством не занимаемся. А без вытяжки тут дышать нечем Детворе нужны всегда…
— Солнце, воздух и вода! — не сговариваясь, подхватываем мы.
Африкан Гермогенович багровеет.
— Издеваетесь! — Его громыхающий бас прокатывается по всему подвалу. — Шуточки строите?!
Мы хором кидаемся его успокаивать:
— Да что вы, Африкан Гермогенович! Да у нас и в мыслях не было!.. Да разве мы себе такое
— Ладно, ладно, фармазоны, — отходит он. — Грабьте меня, пользуйтесь случаем — транжирьте государственные денежки. А почему моего жеребца здесь нету? Непорядок, непорядок, нельзя от коллектива отрываться. Сейчас взашей пригоню. Уж ты, Павел Петрович, его тоже вовлеки, нечего хвосты собакам крутить, раз, понимаешь, общественность вкалывает. А вентилятор я вам добуду, валяется где-то списанный. Антон Александрович его до дела доведет. Физкульт-привет и наилучшие пожелания!
Он исчезает, а вскоре в берете, натянутом на самые брови, является Африкан-младший.
Хмуро оглядывается.
— Зачем звали?
— Звали? — удивляется Павел Петрович. — По-моему, ты сам пришел…
Африкан ковыряет носком туфли землю.
— Так я и уйти могу…
— Пожалуйста, мы никого силой не держим. — Павел Петрович поправляет на голове пилотку из газеты, берет молоток и зубило — он рубит канал для внутренней проводки.
Мы молча работаем. Все делают вид, что не обращают на Африкана никакого внимания. Он идет к двери, останавливается. Потом садится на табуретку, закидывает ногу на ногу, насмешливо щурится.
— На, помахай! — вдруг говорит Павел Петрович и сует ему молоток. — Гони строго по этой линии, мне с твоим отцом насчет досок поговорить нужно. — И выходит.
Африкан вертит в руках молоток, косится на нас. Мы отворачиваемся. Тогда он подходит к стене, приставляет зубило, нерешительно бьет. Скользнув по бетону, зубило с лязгом падает. Смешно, но мы терпим. Он поднимает зубило, бьет еще раз. По пальцу. С яростью швыряет инструмент и, сунув палец в рот, убегает.
— Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка! — вопит ему вслед Лера. — Это тебе не уксус в тушеную картошку лить!
Вкалываем мы, как невольники на плантации. Правда, у нас все это немного иначе организовано. Рабочий день начинается в половине девятого. Опоздал — штраф: сегодня за баранку машины ты уже не сядешь, даже если все остальное время будешь показывать образцы трудового героизма. Перевыполнил норму — премия: лишних двадцать минут наш «Москвич» в твоем распоряжении. На лугу у реки, куда мы уезжаем с двенадцати до четырех, — отец отвозит нас двумя рейсами — ты можешь, сколько влезет, терзать его под руководством командора, а это — такое удовольствие, что нам то и дело повышают нормы. Мы, понятно, орем и возмущаемся, но у отца ничего не выкричишь — дисциплина. Не нравится — уходи, никто не держит. Африкан ведь ушел, и — ничего…
С реки возвращаемся
Больше всего мы намучились с полом. Вернее, настилать пол было не очень сложно, а вот подготовить для него доски — слезы горькие. Привезли их нестроганые, разной длины, сыроватые. Пока перетаскали — замучились, а потом попробуй-ка вручную острогай!
— Дареному коню в зубы не смотрят! — сказал Павел Петрович и принес с работы три рубанка и два фуганка. — Давайте в две смены, что ж ты сделаешь…
Он сколотил что-то вроде верстака, и мы принялись день за днем набивать себе на руках кровавые мозоли. Сырое дерево забивало рубанки и фуганки, оно то струилось теплой шуршащей стружкой, то рвалось, дыбилось, и доску приходилось крутить так и этак, чтоб хоть немножко привести в подходящий вид. А главное, сколько мы ни пыхтели, груда досок не убывала, хоть ты ее керосином облей и подожги.
Отчаявшись, мы принялись уговаривать отца и Павла Петровича, что нам вовсе ни к чему деревянный пол, что мы вполне успешно обойдемся земляным, но они обозвали нас лодырями и тунеядцами, и на этом дискуссия закончилась.
Через пару дней к нам снова завернул Африкан-младший. Постоял, прислонившись плечом к дверям и засунув руки в карманы, огляделся…
У Леры забило рубанок. Она выковыривала стружку щепочкой, но стружка засела плотно, и Лера только порезала себе руку. Со зла бросила рубанок на верстак, села и заплакала.
Африкан подошел, взял рубанок. Легонько стукнул по корпусу молотком — ножи выскочили. Продул, вставил ножи, зажал клин.
— На, шуруй!
— Не видишь, что у меня рука порезана! — накинулась на него Лера. — Трудно тебе одну доску дострогать!
— Не надо, я сделаю, — сказал Жека. Он работал рядом, за вторым верстаком.
— Без сопливых обойдется. — Африкан поглубже натянул берет. — А ну-ка, подвинься…
Он работал до двенадцати. Не поднимая головы, не откликаясь на шутки — строгал и строгал, а из-под его берета грязными дорожками стекал пот. В двенадцать отец сказал:
— Первым сегодня машину водит Африкан. Заслужил.
— Нужна мне ваша машина, как зайцу стоп-сигнал, — лениво ответил Африкан и вразвалочку пошел к двери. — После обеда когда приходить? К четырем? Ладно, приду.
Однако не пришел, хотя Лера специально сбегала за ним.
— С Олегом Пунтиком в карты дуется, — сказала она. — Смеется: ишачьте, ишачьте, работа дураков любит…
Когда пол был настлан, Павел Петрович съездил с отцом к себе в ремстройконтору и привез строгальную машину. За два часа он начисто выстрогал весь пол. Доски стали гладкими, как стекло.