Соучастник

Дёрдь Конрад

Я смотрю с балкона на улицу: перед домом стоит машина, в ней два огонька сигареты. На детской площадке, на скамье, сидит человек и явно наблюдает за мной; возле корчмы стоит еще кто-то с кружкой пива в руке и неотрывно смотрит в сторону подъезда. Ждут, не появится ли Дани? Но если он не хочет, чтобы его схватили, с какой стати он здесь появится? Об этом они и сами могли бы догадаться; но тогда чего они ждут, и зачем их столько? Наверно, чтобы хватило и на меня, если я выйду на улицу. Один или двое останутся здесь, остальные отправятся за мной, чтобы я навел их на след, даже если и не собираюсь сдавать Дани. Но им ведь известно, что я знаю о слежке; так что, пускай я догадываюсь, где он может быть, вряд ли они надеются, что я так глупо, с таким хвостом прошествую прямо туда. Или как раз в этом-то и дело: они подозревают, что я захочу от них избавиться, а чтобы этого не произошло, решили подстраховаться количеством? Есть шпики, которые бросаются в глаза, и есть незаметные; предположим, от первых я избавлюсь — и, считая, что я чист, пойду к брату: тут-то тайные соглядатаи и выйдут на арену. Или они воображают, что я стыдливо выбрал такой половинчатый способ отдать им брата? Дескать, привести их к нему безо всяких

у меня не хватает решимости, но все-таки именно это я и делаю, сохраняя, даже перед самим собой, видимость, будто я не хотел, да они меня перехитрили? А может, в голове у них вовсе нет никаких таких хитроумных соображений, просто таков их обычай: если кто-то им подозрителен, они устанавливают за ним слежку, и слежку основательную, потому что людей у них много. Но почему я не хочу, чтобы они его схватили? Если бы я мог устроить Дани побег, пошел бы я на это? Нет, ведь он задушил Тери. Если бы я кого-нибудь задушил, как бы я тогда себя вел? Смиренно пошел бы в тюрьму? Сейчас мне пятьдесят четыре, через десять, если не все пятнадцать, лет будет почти семьдесят — и все это время провести в тюрьме? Многовато. Лучше всему этому положить конец. На месте Дани я бы тоже вскочил и смешал фигуры на доске. Может, он вовсе и не собирался убивать Тери: просто руки неудачно положил ей на шею. И слишком сильно сдавил.

10

В последнее время Дани со всеми женщинами, кроме Тери, был импотентом. Когда он душил ее, им, возможно, двигало просто отчаяние, он хотел удержать это беспокойное тело: чтобы она осталась рядом, не исчезла, не убежала. Сейчас, бродя в каких-нибудь глухих закоулках, брат, может быть, уже чувствует, что это было совсем не убийство, а жертва. Он уничтожил самое лучшее в своей жизни — и взял на себя вину; разумеется, вину всех нас, всего человечества. Беды человечества его глубоко волновали; недавно он написал письмо в ООН: мира во всем мире не будет, пока не будет всемирной религии. Если во всех культурах возобладает общий принцип, одно больше не превратится в два; два он терпеть не мог, его любимые числа — один и три. Религия без жертвы немыслима: загляни в бездну зла, пройди через него, только так ты познаешь добро, утверждал он. Нет зла чернее, чем убить того, кого ты больше всех любишь.

Сейчас, забившись в какую-нибудь корчму, он высматривает, кто высматривает его. Палинка, запах немытых тел, страх, а дома — труп; это — все, ответа свыше он так и не получил. В общем-то он удовлетворился бы и жертвой более скромной. Оставить женщину вместе с квартирой — это по-человечески: найдется другая женщина, другая квартира; но зачем было еще и душить ее, словно на оперной сцене, где соседствуют смертный грех и прощение? Что, собственно, тебя не устраивало в этой женщине? Через уши ее, через лоно, через все ее органы, собиравшие и копившие информацию, ты не в силах был в достаточной мере убедить ее, что она — хорошая. И она сама искала необходимые ей подтверждения там, где только могла. Непогрешимый воспитатель, который всегда не то, что есть, а что-то другое, ты каждый раз, когда мы оказывались втроем, показывал, что все знаешь и умеешь лучше, чем она. Чистый лист этот ты пытался заполнить собой. А Тери не была чистым листом, на этом листе было много всего написано, только тебе некогда было сосредоточиться и прочесть записи. Задушить, чтобы стало тихо, — это я еще понимаю; но не проще ли было выйти и закрыть за собой дверь?

Прости, Дани, я часто тебя осуждал, и превосходство мое, должно быть, было уже у тебя в печенках; раз уж нашел на тебя такой стих, взял бы заодно и меня за горло. В конце концов, ты, кроме Тери, зависишь теперь только от меня. Что скрывать: меня ты тоже несколько раз приносил в жертву.

11

Как ни досадно, мы оба похожи на того сумасшедшего плотника из клиники, которого, хотя мы с ним охотно работали вместе, я звал не иначе как старым вруном. На островке в середине пруда мы разбирали нами же построенную сцену, на которой чокнутые актеры играли чокнутым зрителям спектакль по волшебной сказке, сочиненной чокнутым автором. Работы нам хватило на целый день, и удовольствия я от нее получил ровно настолько, насколько устал от нее. Послеполуденное солнце еще грело нам плечи; оставив инструменты на острове, мы с плотником, оба в темно-синих комбинезонах, сели в лодку; но грести никому не хотелось. Мы смотрели, как директор с женой на своей машине отъезжают от здания клиники, из-под платанов с наростами на стволах, и через парк сворачивают на шоссе: наверное, едут в город ужинать; сегодня они будут ненавидеть друг друга не дома, а в ресторане. Смотрели, как вываливаются из подвального этажа поварихи, несут в сумках пищевые отходы: дома их с нетерпением ждут семьи и свиньи.

Я был благодарен плотнику за то, что он молчит; но молчание его длилось недолго. В середине пепельно-серого дождевого облака ему увиделась женская фигура, огромная, синяя; у него брызнули слезы. Правильно, надо вам как следует выплакаться, сказал я, и он послушно продолжал плакать. Каждый день в пять часов его ждет в вестибюле шизофреничка с острым подбородком. Этакая пародия на жену, с кривыми бедрами, смонтированными на скелете; взявшись под руки, они кругами ходят по вестибюлю, с пяти до шести: семейная пантомима, больше им нечего делать друг с другом. Немая эта прогулка — дань почтения настоящей жене плотника, которую он видит простершейся в небесах от зенита до горизонта. Деятельный он человек, этот плотник: только что плакал, сейчас из него льются слова; придется мне снова выслушать историю его жены. Он говорит о ней с искренней теплотой; он может это себе позволить: личность жертвы мила нашему сердцу, она не шумит, не ругается в кухне, она возлежит во облацех.

История начинается в лесу: после войны и плена, но еще в хорошей кондиции, он срубил и привез домой несколько великолепных дубов, скрепил их деревянными клиньями, чтобы железные гвозди не поранили плоть дерева, сложил сруб и построил дом. Потом, осмотрев стоящих у колодца девок, выбрал одну и осенью, когда собран был виноград, по улице, покрытой пылью и усыпанной коровьими лепешками, привел ее, под визг кларнетов и вой волынок, в свой старый дом, а оттуда, на рассвете, в новый, где еще никто не

ночевал. Здесь они, уже целую ночь муж и жена, дыша друг на друга вином, со свечками в руках, еще раз дали друг другу слово, что будут вместе до гроба, и обратились к Богу с молитвой, чтобы он и за гробом не разлучал их. Так в дом пришла женщина, ради которой дом этот строился, чтобы она была в нем хозяйкой, чтобы стала его смыслом и радостью, чтобы всегда были в нем хлеб, горячая пища и чистая постель. Плотник же положил свою голову на широкий женин живот. Но напрасно он штурмовал его: оплодотворить жену так и не смог; зато, когда ему снился дурной сон, она и спустя много лет просыпалась и успокаивала, баюкала его. Если его и тянуло иной раз к другим женщинам, он не уходил к ним спать, не оставлял в хлеву ревущую голодную скотину; над многими домами он возвел аккуратную прочную крышу; в чине старосты церковной общины он надзирал за порядком в крестном ходе, между священником, идущим под балдахином, и цыганятами, что носились и верещали в хвосте шествия.

Хоть над ним и посмеивались в деревне, каждое утро плотник отправлялся на мессу — и в мыслях своих дерзнул слишком приблизиться к Господу. Однажды на рассвете он подумал: то, что не вышло у него, получится, наверно, у Господа; может, его благодатное всемогущество поселит-таки в лоно бесплодной жены новую жизнь. Он перебрался в хлев, предпочтя изливать семя свое в солому, лишь бы не лезть со скотской похотью туда, где всегда должны быть открыты чистые врата для святого духа. Тяжкие вздохи жены были слышны аж во дворе, у забора. Два года спустя, в дровяном сарае, его посетила новая мысль: Господь колет, щепит человечество, так же как он — этот пень; Господь посылает на землю легионы машин смерти, стирает города, уничтожает тех, кого больше всех любит, по привычке своей, вместе с женами и детьми. Что ж, значит, Господу можно и убивать? Что ж, все, что исходит от Него, есть добро, пусть не для нас, пусть для Него, в согласии с неисповедимыми планами Его.

В кухонном окне горел желтый свет: жена наклонилась к духовке взглянуть, не готов ли калач с изюмом. Потом распрямилась и развязала платок на голове, чтобы причесать волосы. Плотник едва ли не кожей ощущал вокруг себя порочность мира. Ненасытная кровавая дыра манит к себе хохочущих похотливцев. Искупление не удалось. Теперь Господь терпеливо начинает акт творения заново, начинает с этой деревни; нет сомнений, выбор пал именно на него, на плотника. На кого же еще, если не на него? Он ощутил в себе страшную силу. С топором в руке он вошел в кухню, и боль, похожая на беспамятство, стиснула его сердце. Ради миссии искупления, возложенной на него, он должен вступить сейчас во врата преисподней. Он вознес топор над головой. Жена замерла, не в силах пошевелиться, глаза у нее остекленели. В этот миг она, может быть, поняла, что человек этот, мастер на все руки, деревенский мудрец, аккуратный и педантичный, для которого хорошо все, что делает он, и плохо — что другие, и в душе которого живет холодное сознание своего совершенства, не позволяющее ей, без страха положив голову ему на плечо, ощутить себя единой с ним, — может быть, поняла, что человек этот — убийца, и всегда им был, и всегда им будет. Плотник же думал, что мир должен сейчас погрузиться во тьму. В великую субботу весь свет в храме гаснет, грешную душу свою мы оставляем во мраке, но воспылает вскоре чистая душа, как в руках наших воспылает пламя, которое мы будем передавать друг другу от свечи к свече. А сейчас — да свершится величайший грех! Позвоночник, мошонка его стали горячими. И он, опустив топор на лицо жены, рассек ей голову надвое, так, что топор до обуха погрузился во вскипевший красной пеной мозг.

«И возвел я себя на дыбу греха», — говорит, сидя в лодке, плотник. И добавляет: он заплатил за право учить людей. Я опускаю весла в воду: мне хочется поскорее на берег. Сегодня он будет ходить из палаты в палату, вести душеспасительные беседы с теми, кто в них нуждается. Похвалит добрые их поступки и даст понять, что те поступки, которые он не хвалит, не являются добрыми. Дождевая туча разделяется надвое, плотник поднимает палец: «Свет всегда одолевает тьму». То, что небо очистилось, годится ему лишь для подобных сентенций. Нынче вечером он должен еще поругать одну клептоманку, чтобы та вернула украденный шелковый платок. И уверять брошенную уборщицу, что муж ее наверняка получил с тех пор триппер от своей курвы. И утешать страдающего депрессией возчика, что Новый год он будет встречать дома, — хотя родня возчика уже продала дом, оставив беднягу без крова над головой. Клиника эта для плотника — конечная станция на пути к блаженству: тут он может миссионерствовать, сколько хочет; недаром он жалуется, что дел у него просто невпроворот. Помощь душевную он предлагает и мне, но больше для проформы, и радуется, когда я отказываюсь. У меня мурашки по коже бегут от его елейного тона; но мы смотрим друг на друга: кто из нас лучше играет? Что отрицать: как-никак, мы с ним коллеги. «Святая женщина», — говорит он. «Чего ж ты ее кокнул, если она святая?» — замечаю я. «Я сам себя кокнул», — весомо отвечает мне плотник. Вечером я гулял в парке; среди деревьев кто-то мелькнул и, увидев меня, убежал. Я успел заметить синий халат плотника; на земле у моих ног лежала окровавленная белка: у нее перерезано горло.

12

Я всегда был немного невнимателен к Дани. В детстве я однажды сказал ему, что он — как занудливая жена. Я, конечно, еще не знал, что такое занудливая жена; знал лишь, что Дани — чистый репей: от него не избавишься. Когда мне исполнилось девять лет — ему было всего шесть, — я получил отдельную комнату. Дани ревел, не хотел оставаться в детской один. Он почему-то боялся, что его забудут там и уйдут. Еще ему всегда приходило в голову приставать ко мне, требуя, чтобы я рассказал что-нибудь, как раз в тот момент, когда я погружался в какую-нибудь книжку и она так меня захватывала, что я его даже не слышал. Если я шел играть в футбол с большими ребятами, он тащился за мной, и прогнать его было невозможно. Меня и то брали в команду едва-едва, а что им делать с шестилетним шкетом? Разве что за ворота поставить, чтоб мяч приносил; но он ведь на поле хочет играть. Когда ко мне приходили друзья, Дани обязательно был тут и встревал во все разговоры. Если он говорил чушь, я сердился на него, а если что-нибудь умное, я опять же сердился: мне становилось стыдно, что я все время стараюсь держать его на расстоянии.