Соучастник
Шрифт:
Если уж так сложилось, что даже коварное тело мое — всего лишь камера-одиночка, где скудная меблировка принадлежит тем, кто пытается меня запугать, то, извини, тут волей-неволей становишься подозрительным и начинаешь думать, что жалкая моя мечта о некотором тепле лишь делает меня уязвимее, с потрохами отдавая меня в руки тем, кто твердит, что положиться мне не на кого, и советует сдаться. Ты делаешь меня слабее; эту невероятную пустоту, которая есть я, на самых опасных участках пути мне все-таки нужно нести самому. От болезни — от иллюзии, что я должен устоять на своих ногах — ты меня вылечить не способна.
Я встроил себя, вплел себя во все, что со всех сторон меня окутывает, и тебя мне тут было мало. Ежедневно я погружался в теплую ванную, в знакомую улицу, в свой институтский кабинет, в повседневные дела, в манеры свои и привычки, потом снова — в пальто, в корчму, в домашнее кресло, в книги, пока опять не оказывался в теплом убежище между твоей спиной и стеной.
Все это — больше, чем ничего, но не так уж в конечном счете много. Хорошо смеется тот, кто смеется последним; голову готов дать на отсечение: последним смеяться не мне. Я могу шутить, сколько влезет, но финал партии будет столь же не смешон, как не смешна упаковочная бумага, которой накроют меня санитары, когда им уже нечего будет делать с той штукой, о которой сейчас я пока говорю в первом лице единственного числа.
Тебе тоже удастся далеко убежать от ограды лагеря. Соседи по камерам, мы перестукивались с тобой через стену. Мы и платками машем так, что ясно: уходящий поезд только сделал нас ближе друг другу. Если бы в данный момент я мог увидеть тебя в какую-нибудь подзорную трубу, мне наверняка понравилось бы то, что ты как раз делаешь. Меня несказанно интересует, куда он ведет, твой путь, который не параллелен моему. Некоторое время мы сопровождали друг друга, сейчас каждый
Жена в любую минуту может вернуться домой, испуг, потом радость. «Твоя комната ждет, вселяйся, — сказала бы она, — начнем все сначала»; в этом «начать сначала» у нас большой опыт. Когда я замолчал и канул в клинику, она была очень усталой. Если она не заботится о себе, то я, наверное, не буду тем более. Другое дело, когда я был в тюрьме; собственно, без тюрьмы я с радостью обошелся бы, но ведь не я туда себя посадил; а сейчас, когда я играю в сумасшедшего, она не обязана оставаться одна. Почувствовав, что я ослабел, она оставила меня в мгновение ока. С какой стати она должна жертвовать всей своей жизнью ради человека, который скорее сумасброд, чем сумасшедший! Пока я, в домике на околице деревни, вечерами ждал докторшу, она ужинала со своим другом, утром они просыпались вместе, выходили на люди, она уже не скрывала его, они стали парой и сами привыкли к этому, как привыкли другие. Друг ее, может быть, переедет теперь обратно в свою квартиру, но она не порвет с ним отношений: ночь будет спать у него, другую — дома. Не только ведь мужики рады, когда у них несколько любовниц: она тоже справится с нами двумя. Каждая вторая ночь — для меня даже много; я люблю перед сном почитать в постели, свет лампы никому не мешает, ты ни на кого не натыкаешься под одеялом, не нужно держать книгу в левой руке, потому что ее голова устроилась на моем правом плече, ну и — сон без всяких помех, нет напряженного ожидания, что к тебе в любой момент могут обратиться. Центр тяжести переносится на того парня: пускай он потрудится, пускай он доказывает моей жене, что она еще вовсе не старая; я достаточно потрудился на этой ниве, а женщины к сорока годам все более ненасытны. И все же я бы не радовался, что она уходит по вечерам, и холодным взглядом изучал бы ее лицо, когда она появляется, свежая, на другой день утром; она была бы веселой, я — хмурым. Вечером, если она остается дома, я замечаю, что ей неспокойно, жаль друга, который сейчас один, и тревожно, что, может, и не один вовсе. Однажды мы втроем отправляемся в кино, потом ужинать, после этого друг заходит к нам пропустить рюмочку; я их развлекаю; милые, улыбчивые лица. В один прекрасный момент я говорю: «Ну, я ложусь, а ты, если хочешь, еще посиди». Две благодарные пары глаз, дружелюбный завтрак втроем, умные разговоры; почему бы этому молодому человеку не переселиться сюда, у меня все равно нет сына. Бесплодный мужчина и женщина, которая еще способна родить, хотя времени для этого у нее уже немного; в общем, жена перестает предохраняться. И объятия приятней, если женщина не прочь забеременеть; новый этап жизни, омоложение. И если даже парень через несколько лет исчезнет, я останусь ребенку отцом. В этом возрасте сердце бездетного человека младенцу завоевать труда не составит. Иногда до меня доносятся сладострастные стоны жены; я ревниво прислушиваюсь: громче ли, чем со мной? Способен ли я удержаться и не видеть их мысленно в этот момент? Хотя я, конечно, думаю в первую очередь о жене, однако вижу перед собой и ее друга, и во мне пробуждается любопытство: хочется увидеть их не в воображении, а живьем. «Приходи и ты тоже», — говорит однажды жена; возможно, в тот день я все же к ним не пошел бы — они сами явились бы попозже ко мне. Жена совсем бы не возражала, если бы мы ласкали ее оба, с двух сторон; возможно, у нее уже был такой опыт и он не показался ей неприятным; я тоже, бывало, чувствовал себя неплохо с двумя девушками в постели. Надо полагать, в голове у нее мелькает иной раз эта мысль: пускай ее касаются четыре руки, пускай и с живота, и со спины к ней прижимаются сразу два знакомых тела. Она любит нас обоих, мы же и вдвоем утомимся, прежде чем утомим ее. Но можно ли втроем находиться в одной постели и не касаться третьего тела? Если ты обнимаешь одного, то трудно не тронуть другого; тело — тело, оно теплое, и не такая уж большая разница, что у одного половой орган — впадина, у другого — выступ. Жена свела бы меня с этим парнем; женщина иногда — лишь мост, лишь связка между двумя мужчинами. Отцовство, гомосексуальные отношения, подавляемая ревность — многовато для меня этого; разве недостаточно еще было в моей жизни нарушений естественного порядка вещей? Я в их любви — третий лишний. Мне не нужны они вдвоем. Для меня это означало бы боль, борьбу с собственным тщеславием, взламывание собственных замков. Теперь, когда мне за пятьдесят, стискивать глотку жены; или — завести себе мужчину-любовника? Чувствовать, под застывшей своей любезностью, что ты замкнут и ненужен в этом переплетении? Чтобы мне было больно, что они вдвоем — уже они, а мы вдвоем — уже не мы? Меня привлекают куда более простые задачи, чувственность начинает переселяться в глаза, брезгливо сторонясь шумливой и потной похоти. Прежде я слишком часто вмешивался в жизнь других, сейчас у меня пост, в их жизнь я не стану лезть. В этой квартире я не нужен; я свободен; я ухожу.
У меня есть адресов, телефонов, мне еще есть куда пойти, но я никуда не пойду; что прошло, то прошло, и место ему — в прошлом времени.
В руках у меня — букет роз, я звоню, тишина; через стекло входной двери я вижу: Илона в своей комнате перегнулась через подоконник. Не нравится мне, что она высунулась так далеко; я высаживаю дверь. «Врываться силой, это ты умеешь! А прийти, когда я зову? Никогда! Убийца! Моя сестра отравилась». «Умерла?» «Может, выживет, может, нет». Ее сестра пришла однажды вечером, мы были в постели. «Можно мне тут остаться? Мне так одиноко». Она принюхалась. «Из дому?» «Нет, на кладбище собирал», — сказал я. Шара вздрогнула, потом попросилась к нам под одеяло. Два похожих лица у меня на плечах. «Никогда тебя такой не видела», — сказала Илона младшей сестре, и они поцеловались в губы. Я то приходил, то нет, потом мне пришлось уехать. «Когда вернется, отдай мне его на неделю, чтобы был только мой», — просила Шара Илону. «С нами можешь оставаться, но для личного пользования не отдам». «Я только это хотела услышать», — сказала Шара. На другой день какой-то полоумный каменщик на улице встал перед ней на колени: он только за руку мечтает ее держать, пока где-нибудь в подворотне справляет нужду. Шара пошла с ним в подворотню. Еще через день она проводила до дому пьяного старика, уложила его и, намочив полотенце, вымыла с ног до головы. Тот свалил ее на постель, дал ей несколько оплеух, ему почти удалось ее изнасиловать, но он прямо на ней и заснул. Шару стошнило, она подтерла пол, укрыла спящего и ушла домой. Целую неделю она сидела в своей комнате, думала. А вчера ночью черным мелком у сестры, на стене кухни, написала прощальное письмо, потом легла с ней в постель. Проснувшись, Илона обнаружила, что сестра не шевелится. Скорая долго не приезжала; врач сделал Шаре инъекцию, махнул санитарам, чтобы уносили, и сказал напоследок: «Пятьдесят на пятьдесят». «Чем могу служить? Раздеваться?» — спрашивает Илона. «Да». Она сбрасывает одежду: «Мерзкий ты тип, но по крайней мере не врешь». «Вру», — бормочу я себе под нос.
Дверь мне открывает глухой старик; увидев меня, безнадежно машет рукой. Я даю ему сигару, он, понюхав, оживляется. Под ногами у него нервно мечутся две кошки с белыми хвостами; он пинком отшвыривает одну — и снова машет безнадежно. Магда с кислым выражением, кривя нос, подходит ко мне. «Какая гадость, вся еда подгорела. Будешь есть?» «Буду». «Вкусно?» «Очень». «А если я туда плюну, все равно будешь?» «Все равно буду. Только зачем туда плевать?» Магда краснеет от негодования. «Что за тон! Пошляк! Ты на кухне у баронессы сидишь!» «Сама начала». «Терпеть не могу! Терпеть не могу, когда так нагло сваливают ответственность на других». «Я вино принес. Хорошее», — говорю я примирительно. Магда показывает фотографию, на ней какие-то кратеры. «Что это?» «Устье матки. Моей». «Ага, теперь узнаю». «Чего это ты узнаешь? Ты что, мне под юбку заглядываешь? Я в последнее время трусов не ношу». «Да не заглядываю я». «А почему не заглядываешь?» Я гашу в пепельнице сигарету. «Прямо как шофер грузовика! Брюхо набьет, вина выпьет, покурит — и лезет женщине под юбку. Ну берегись! Я сейчас закричу, отца позову». Сидя на табуретке, она наклоняется вперед, прислоняется лицом к моему плечу и визжит пронзительно; в кухню входит ее отец. «Он меня сексуально домогается. Ты адвокатом был, заведи на него дело!» Старик безнадежно машет рукой. «Дай ему сотню, на кино и на ужин», — командует Магда. Когда мы остаемся одни, она протягивает мне толстую тетрадь. «Это — письмо, прочитай, пожалуйста! Только сразу». Я читаю; текст — бред сумасшедшего. «Жалость к тебе, все зря. Следы ног: мой мозг в снегу. Захлебнись без меня! Растрогайся из-за каждого моего волоска!» Я чешу в затылке. Она выхватывает у меня тетрадь и навзничь валится на пол. «Я бездарна! Ты высасываешь мой мозг, а потом тебя нигде нет». Я ложусь на пол рядом с ней, опираюсь на локти, она в самом деле плачет: «Убирайся!» Я снова чешу в затылке и ухожу. На другой день отец ее так же недружелюбен, но когда я угощаю его сигарой, он
«Минуточку, сейчас спущусь. Жди меня у служебного входа», — сказала час назад Эстер. От каждого скрипа двери мои зрачки напрягаются, но в проеме двери появляется то певица с большим животом, то танцовщица с оттопыренным задом. Я гипнотизирую лестницу: пусть она наконец принесет ко мне длинные ноги Эстер, чьи неестественные, потусторонние движения незабываемы, даже если они удались не так, как хотелось бы ей. В прошлый раз в подъезде какой-то человек бросился следом за ней и, просунув руку сквозь перила, сбоку схватил Эстер за щиколотку. Она взглянула на него, мужчина отпустил ее ногу и облизал свою ладонь. «С тех пор у меня щиколотки слабые». Консьержка ничем не может меня порадовать. «Да может, госпожа и не одевается вовсе. Загляните в репетиционный зал». В коридоре я слышу записанную на круговую магнитофонную пленку одну и ту же музыкальную фразу. Дверь полуоткрыта: Эстер в каком-то домашнем тряпье, между двумя зеркалами, выполняет, как заведенная, одно и то же беспощадно чистое па. Она смотрит на себя в зеркало и, увидев меня, падает на скамью: «Все-таки они делают, что я хочу. А ты чего хочешь, чудовище с невежественным телом?» Ее верхняя губа, немного вспотевшая, касается моего лица. «Это». «Льстишь мне?» «Льщу». «Правду говоришь?» «Правду». «Если бы тебе не хотелось здесь быть, ты ведь не пришел бы?» Я стою в двери душевой кабинки: большие груди ее под тонкими пальцами — словно толстый голый младенец. «Отец никогда не видел мать в таком виде. На белой материной ночной рубашке спереди была круглая дырка. Однажды утром я вижу: вокруг дырки — пятно крови. Отец умер рано: отравился грибами; мать грибы не ела. После смерти отца я целый год играла только под обеденным столом, в школе не произносила ни слова, напрасно учительница била меня по щекам. Мать таскала меня в балетную школу, каждый вечер я сидела против нее в трамвае измученная, с накрашенными губами, в розовом платье с оборками — чисто какая-нибудь старая курва. И ее, и танцы я ненавидела. „Ты будешь знаменитой“, — говорила она, а мне в куклы хотелось играть. Она и старшим братьям моим, близнецам, житья не давала; может, поэтому они стали такими: один — голубой, второй — бобыль, все высчитывает, когда придет конец света». На улице ее окружают ученики, но, увидев меня, отлетают в сторону, как упаковочная бумага. «Поедешь за мной», — таинственно говорит Эстер, садясь на мотоцикл, сверкающий, как вызов небесам; за ней хрипит и кашляет моя убогая колымага. Мы останавливаемся на горе, на какой-то кривой улочке, перед нами — фасад запущенной виллы, похожей на старуху учительницу, отравившую газом своего квартиранта. По винтовой лестнице, которая стонет, как умирающий, мы карабкаемся наверх, в мансарду. Из окна видно полгорода; я обнимаю Эстер, в комнате нет ничего, кроме кресла-качалки с продранной тканью сиденья. «Нравится? Хочешь, я брошу мужа и обставлю эту комнату? Переедешь ко мне?» «Нет», — отвечаю я. Тьма египетская. «Тогда уходи сейчас», — говорит она устало.
Я заснул на балконе; в комнате звонит телефон, я, едва соображая, что к чему, беру трубку. Голос нейтральный, спрашивает меня. «Говорит полковник В. из полиции». «Вы же Н., а не В.», — отвечаю я: голос этот мне знаком. Впрочем, не все ли равно? Имен у него много, сейчас он как раз В.; он мой голос тоже узнает. Он слышал, я вернулся домой, и рад приветствовать меня в Будапеште; жалеет, что нарушил мой отдых. Где мой брат, что мне о нем известно? «О Дани? Ничего». Я мог бы сказать, что он уехал за границу; но я молчу. «В самом деле ничего? Куда ваш брат обычно уходит, когда нервничает?» «На футбол, там выкричаться можно. Или в бассейн, остыть». Полковник советует мне бросить шутки: Дани задушил свою сожительницу, Тери. Тишина. Да, и оставил письмо с признанием, просит его не разыскивать; он пишет, что собирается покончить с собой, полиция найдет только его труп. «Разве он не уехал за границу?» «Ага, видите: стало быть, вы все-таки знали, что он собирается за границу?» Короче говоря, на границе загранпаспорт у него конфисковали, ему велели вернуться домой. Мне должно быть известно: он был не в том состоянии, чтобы отправиться путешествовать за границу. Почему у него не забрали паспорт раньше? Потому что считали: сам факт, что паспорт у него в кармане, действует на него успокаивающе. Но в последние пару недель, как им известно, он был настолько взвинчен, что поездка за пределы страны серьезно бы повредила ему. Было в недавнем прошлом несколько случаев: люди, нуждающиеся в психиатрическом лечении, выезжали за рубеж и там окончательно теряли контроль над собой: совершали глупости, теряли деньги, документы, так что или они сами, или местные власти обращались за помощью к венгерским зарубежным представительствам. Дело, как правило, кончается тем, что секретари посольств вынуждены посещать соотечественников в психиатрических клиниках и искать средства, средства немалые, для их транспортировки домой. Ни одно государство, понятно, не рвется заполучить своих свихнувшихся граждан обратно. Знай я, что Дани творил в последнее время, я бы понял, почему его не пустили. Читал ли я то длинное, странное письмо, которое он на прошлой неделе разослал знакомым? Надо полагать, почтовый эксгибиционизм — семейная наша черта. Не читал? Интересно; выходит, только мне, родному брату, он его не послал. Обо мне там тоже, кстати, идет речь. Он там вспоминает всякие старые дела, обвиняет себя в предательстве, говорит, что был якобы осведомителем полиции. Ему бы лечиться в какой-нибудь закрытой клинике, а не шастать по заграницам. Им известно, что он навещал меня в деревне. Будь я более ответственным братом, я бы, конечно, оставил его в клинике. Директор бы его принял. С пограничной станции он вернулся в Будапешт ранним утром, труп и прощальное письмо обнаружили в девять утра, дверь он, уходя, оставил открытой. «Не сними вы его с поезда, он бы ее не задушил». «А если бы вы не отпустили брата, нам не пришлось бы снимать его с поезда. Вы ведь должны были заметить, что он болен. Но, в конце концов, ни вы, ни мы не вынуждали его хватать свою сожительницу за горло. Это он, хотя и в помраченном состоянии духа, совершил по собственной воле, а почему, неизвестно. Одним словом, женщину убили не мы, а он».
Куда он делся, они понятия не имеют. Полковник опасается, как бы он, пока его ищут, не выполнил свою угрозу. В общем, я должен помочь им его найти. Когда он был у меня в деревне, я как раз собирался уезжать оттуда, но полиция об этом не знает. Дани, следовательно, в курсе дела, что я сейчас в Будапеште: вдруг он зайдет ко мне. Надо отобрать у него все, что может служить орудием самоубийства; не исключено, что он запасся каким-нибудь быстродействующим ядом. От смерти его одно может спасти: если его арестуют. Получит, конечно, приличный срок, но будет жить, да еще и лечить его станут. Короче говоря, я должен на сей раз им помочь. Если я не желаю своему брату смерти, то наши интересы совпадают. Дани сейчас пятьдесят; если он выйдет лет через десять, у него еще будет долгая спокойная старость. Словом, мне надо как-то преодолеть свою антипатию к полиции: в данном случае они выступают скорее как спасательный, а не карательный орган. Он сожалеет, что нарушил мой покой, но уверен: после такого известия я все равно не смогу жить спокойно, даже если и откажусь сотрудничать с ними. А общими усилиями мы спасем брата, и у меня хотя бы совесть будет чиста. Итак, куда он мог деться? «Понятия не имею».
Полковник предполагает, что директор клиники сообщил мне: принудительное лечение мое закончено. Насколько полковнику известно, я могу вернуться в академический институт и продолжать, в добром здравии и с новыми силами, прежнюю работу. Но если, скажем, я чувствую, что устал, то можно досрочно уйти на пенсию. Ну, а если мне хочется жить за границей, они с удовольствием дадут мне паспорт, и я смогу уехать, даже надолго, на несколько лет, хоть один, хоть с женой. В общем, пожалуйста, у меня есть возможность решать, какое будущее себе выбрать. Но сейчас нам всем надо несколько дней заниматься братом; довольно того, что эта бедная женщина погибла. Давайте сделаем что-нибудь, чтобы из одной смерти не стало две. В этот трудный момент они очень рассчитывают на мое чувство ответственности. Голос замолкает; полковник ждет моего ответа. Ответа нет. Итак? «Я не знаю, где мой брат». «А если узнаете, обещаете позвонить нам?» «Повторяю, я представления не имею, где мой брат. Если он убийца, пускай его ищет полиция. Меня оставьте в покое». Полковник В., который, возможно, на самом деле Н., а возможно, и не В., и не Н, а еще кто-то, — говорит: он весьма разочарован, что я настроен так непримиримо. Он не может понять моего равнодушия; вероятно, я все-таки еще не вполне здоров. Ну что ж, если я не хочу им помочь, они тоже не станут мне помогать. «Мне не нужна ваша помощь». «Не нужна? Хорошо, это мы еще увидим». Но по крайней мере я должен пообещать, что, пускай я сам и пальцем не пошевелю, все-таки дам им знать, если брат появится у меня. «Господин полковник, сколько ваших людей расставлены тут, вокруг дома? Вам ведь мое сотрудничество требуется чисто символически. Чтобы я продемонстрировал свое верноподданичество. Чтобы, прежде чем вернуться на свою должность, я сдал в руки полиции своего брата, да еще и гордился, что нам удалось спасти его общими силами. Еще раз повторяю: не задержи вы брата, Тери сейчас была бы жива. Так что ваше сознание ответственности оказалось гипертрофированным, а потому неразумным». Полковнику некогда со мной спорить. У него определенно складывается впечатление, что моя антипатия к власти сильнее любви к брату. Но если я передумаю и у меня появится какая-то идея, я в любой момент могу набрать коммутатор полиции и попросить его к телефону. «Слушайтесь своей совести», — говорит он, прощаясь. «Слушаюсь», — отвечаю я, кладя трубку.