Советник президента

Мальгин Андрей Викторович

– Это не я отослал, а ты, - поправил ее Присядкин.

– Да, пожалуй, еще крепко подумать надо: раздуть дело или об этом инциденте поскорее забыть, - продолжала размышлять вслух Валентина.

– Идеально было бы, чтоб ты помогал этому человеку, а тебя бы власть за это по рукам била.

– Меня они уже и так бьют по рукам. Хотя я никому не помогаю.

– А лучше б помог кому-нибудь. Тогда было б что снять в фильме. Человек рассказал бы, какой ты отзывчивый, пустил бы слезу. А так мы сейчас с редакторшей с трудом составили список, кто б о тебе доброе слово сказал.

– Сама скажи доброе слово. И слезу пусти, не забудь.

– Я-то скажу, не беспокойся.

Это как раз предусмотрено.

– Так что за чеченец-то приходил?

– А черт его знает. Я сделала все, чтоб он забыл сюда дорогу.

– Ужин готов?

– Момент, сейчас будет.

– Как же я устал, просто вымотался. Опять ни одна собака мной не поинтересовалась на службе. Я как в вакууме, - пожаловался Игнатий, по понятным причинам решивший не рассказывать Валентине о взволновавшем его визите Люськи Дитятевой.

– Ничего, водочки выпьешь, расслабишься… За ужином обсудим одно важное дело.

– Валяй сейчас обсуждай. Порти настроение немедленно. А за ужином, когда ты заткнешься, я буду его себе поднимать «Абсолютом».

– Видишь ли, Игнатий, я просто хотела поговорить с тобой о завещании.

– Каком завещании?

– Твоем завещании.

– Я не писал никакого завещания.

– Вот именно. Я считаю, что его пора написать. Я кое-что набросала. Так, знаешь, пока предварительно.

– Час от часу не легче. Одна пишет некролог, другая составляет за меня завещание. Вы что, меня на тот свет отправить собрались?

– Игнатий, сейчас время деловых людей, прагматичных решений. Я всей душой желаю тебе здоровья, но вот, представь, какой мы с Машкой переживем крах, когда ты помрешь. Извини, конечно, что напоминаю. Но все мы смертны, в конце концов.

– Да, я понимаю, какой это будет для вас удар.

– Вот именно. Хорошо, что ты это понимаешь. Особенно если вспомнить, что кроме нас, явится еще туча наследничков и начнут делить эту вот квартиру, потом другую квартиру, дачу, машину ну и так далее, вплоть до авторских прав на твои книги. Еще не факт, что это все перейдет к нам с Машкой. А если узнают про твои деньги в «Дойче банке», то я тебя уверяю – положат руку и на них. И немцы им с удовольствием в этом помогут. Знаешь, как они сейчас подставили Поллитровскую?

– Валя. Я развелся со своей первой женой сто лет назад, ты ходила пешком под стол. И я был беден, как церковная мышь. И гол, как сокол. Все, что нажито, мы нажили вместе.

– Ну и что. Перед законом все наследники равны.

– Ну я в этом не уверен. Надо посоветоваться с юристом.

– Утром я как раз советуюсь с юристом. А днем мы посетим нотариуса, точнее нотариус придет к нам домой. Ты можешь в обеденный перерыв приехать сюда? Игнатий опешил от такого напора. Все-таки слово «завещание» его как-то страшило. В его представлении это был какой-то страшно важный документ, скрепляемый сургучной печатью. Подписание его сулило неясные и, скорей всего, необратимые последствия. Из художественной литературы он знал, что как только герой подписывал завещание, тут же начиналась чреда таинственных убийств, подковерных интриг и прочих неприятностей, распутать которые под силу только мисс Марпл или инспектору Пуаро. Без завещания жилось как-то спокойнее.

– Валя, а что за спешка? Почему завтра? Может, нам сначала все обдумать?

– Признайся, ты решил что-то оставить своей первой семье? Учти, там уже, наверно, внуков куча мала. И каждый у тебя отщипнет понемногу.

– Валя, завещание это не такое дело, при котором нужна спешка.

– Почему это?
– Ну продумать надо все, - снова повторил Игнатий.

– Это я уже слышала.

Если ты собираешься что-то оставлять своим многочисленным родственникам, тогда конечно, стоит поразмышлять. А если считаешь, что нам с Машкой можно все завещать полностью, то тогда о чем ты думать-то собрался? Ты хочешь у нас что-то отнять? Скажи тогда заранее, чего мы лишимся после твоей смерти?

– После моей смерти вы лишитесь прежде всего меня.

– Ну это понятно. Не дай бог. Живи себе долго и счастливо…

– Валя, да нет у меня никаких таких умыслов. Все ваше. Но с другой стороны, если помнишь, у меня есть еще одна дочь, которую ты практически выставила на улицу. Поступила крайне неблагородно. На что Даша, бедняжка, должна была жить?

«Вот. Этого-то я и боялась».

– Насколько я помню, ты этой дочери еще четыре года платил алименты.

– Между прочим, у нее есть имя.

– Странно, что ты его еще не забыл. Вы не виделись сколько?

– Давно не виделись, к сожалению.

– Ах «к сожалению»! Тогда должна тебе сообщить, если ты уже перестал ориентироваться во времени и пространстве, что сейчас это не бедная сиротка, а замужняя тридцатитрехлетняя женщина, у которой взрослые дети.

– Ну не такие уж и взрослые.

– Ты бы еще своего сына вспомнил. Как ты думаешь, могут у сорокапятилетнего мужика быть внуки?
– Какая же ты злая, Валентина! Что тебе до его внуков.

– Я злая, да? Ты зато очень добрый. Уперся и ставишь под вопрос нашу с Машкой обеспеченную жизнь. Пойми, налетит эта саранча и все растащит…

– Да ничего я не уперся, с чего ты взяла. Конечно, все должно достаться вам с Машкой. Тут не может быть сомнений.

– Ну раз не может быть сомнений, завтра я сама сначала поговорю с опытным юристом, это какой-то однокурсник Аньки Бербер, она же юрфак закончила, потом мчусь к нотариусу, мы вместе с ним составляем документ, привозим его сюда, а тебе остается только, приехав домой на обед, поставить свою подпись… Не знаю, в западных фильмах еще какие-то понятые присутствуют. Я понятия не имею, нужно это по нашим законам или нет, но, если нужно, я и это организую. Ты просто приезжай обедать домой и ни о чем не думай… И не давая Игнатию опомниться, Валентина ласковым движением увлекла его на кухню, поглаживая по толстой спине и интимно спрашивая, приблизившись губами к самому уху, поросшему седой шерстью: - Водочки хочешь? «Как же с ним все-таки трудно, - подумала она, разливая холодную водку по рюмкам. – Все время идешь, как по минному полю».

Однако жизнь внесла в их планы неожиданные коррективы. Когда Присядкины утром всей семьей вышли из квартиры, чтоб спуститься вниз, сесть в машину и отправиться по своим делам – одна в школу, другая к юристу и третий в Кремль - на лестничной площадке их ожидала ужасная картина. Выйдя к лифту, семейство остолбенело. На стене напротив их двери (а я, кажется, уже упоминал, что квартира в этом замечательном доме была в каждом подъезде одна на этаже), так вот на стене напротив двери кто-то крупно написал масляной краской: «Присядкин – сволочь, ты еще свое получишь!» Вот это да! Надпись явно была сделана только что, потому что с некоторых букв и особенно с жирного восклицательного знака вниз еще стекали по стене капли свежей ярко-синей краски. Валентина очнулась первой и с криком побежала вниз, оставив мужа и дочь с раскрытыми ртами на лестничной площадке. Будка, как назло, была пуста. Валентина стала бегать вокруг нее с криком: «Где охранник? Кто охранник?!» Буквально через несколько секунд из помещения администрации вышел не спеша и при этом еще позевывая - Василий. Естественно, Василий!