Совок 9
Шрифт:
Развернувшись, я тоже зашагал, набирая скорость, к своему временному транспортному средству зелёного цвета.
По причине вечернего времени, городские дороги были сейчас гораздо свободнее, чем днём. И до ликёро-водочного завода я добрался без малейших помех, а потому очень быстро. Красная никитинская «шестёрка» стояла на том же самом месте, где я её и оставил. Принадлежащую главному технологу «ликёрки» ВАЗ-2102, я припарковал на стоянке перед заводом на её прежнем месте, тщательно заперев все двери. Поразмыслив немного, я снял с «двойки» номера и сунул их под коврик «шестёрки». По-хорошему, её бы следовало отогнать к райотделу и там поставить во двор. Но на меня на одного, сейчас были эта
Управляя никитинской «шестёркой», я снова отметил её превосходное техническое состояние и резвую динамику более мощного двигателя. Салон её так же отличался в лучшую сторону от моей несчастной белой машинки.
Заместитель городского ОБХСС ужом извернулся и таки сумел вырвать себе любимому экспортный вариант отечественного автопрома. Я снова с грустью подумал о своей «шестёрке», которую сегодня так безжалостно и так варварски угандошил некий гражданин Лунёв. Пока еще мне незнакомый, но получивший, сука, предоплату, аж в пять косарей за моё физическое устранение. И с которым мне непременно следует вскоре познакомиться. Еще до того, как областная прокуратура изымет из моего производства уголовное дело по хищениям на ЛВЗ. И надёжно спрячет от меня этого ублюдка в СИЗО. А это не есть хорошо и, тем более, не есть правильно. Ибо православное толстовство мне категорически чуждо. И потому, каждое недоброе слово, а уж, более того, злонамеренное деяние, совершенное по отношению ко мне, должно быть щедро вознаграждено. Даже, если все иконы в ближайших поповских офисах обильно замироточат. И в этом случае, зло, намеренно обращенное ко мне, никак не должно остаться без моей личной благодарности. Особенно, если принять во внимание, что в данном конкретном случае, крепко пострадал еще и мой друг Стас Гриненко.
Завернув во двор дома Левенштейн, я припарковался и закрыв никитинское авто, направился к подъезду.
Если ты протянул руку к бутерброду, то асфальт обязательно прилипнет к нему со стороны масла. Закон Мэрфи в очередной раз неоспоримо доказал мне своё существование. В моей, далёкой от скучных банальностей жизни, это уж во всяком случае почти всегда сбывается. Лифт в доме Паны, где меня ждали близкие мне люди, горячий душ и чистые простыни, не работал самым возмутительным образом.
Поминая добрым словом специалистов «ЛифтРемСервиса» и жалея, что в шаговой доступности у меня сейчас нет этих добрых людей и достойных специалистов, а впридачу к ним какого-нибудь завалящего пистолета, я мужественно принялся преодолевать лестничные марши.
Пока я шоркал и скрежетал ключами в замках входной двери, к ней с обратной стороны, на мою или на свою беду, подтянулись домочадцы. Обе.
— А меня сегодня в школу записали! В девятый «А»! — горделиво похвалилась Елизавета, нетерпеливо пританцовывающая тапками, привезёнными из земли обетованной. И зачем-то держащая в руках деревянную толкушку.
— Ты, что, душа моя, так сильно писать хочешь, что спокойно стоять у тебя сил уже нет? — снимая туфли и ища глазами свои шлёпанцы, спросил я, с неудовольствием глядя на налипшее на толкушку картофельное пюре. Быть обляпанным пропитанной молоком и маслом субстанцией, мне совсем не улыбалось.
— Сергей! — благородно возмутилась моими словами, доселе присутствовавшая молча Пана Борисовна, — Как тебе не стыдно! Ты в этой своей милиции уже окончательно превратился в невоспитанного грубияна! Ты забываешь, что Лиза уже взрослая девушка и поэтому, будь любезен, веди себя с ней прилично! И я настоятельно прошу тебя, Сергей, слова, в общении с ней, так же подбирай соответствующие!
—
Однако, еще не закрыв рта, завершая, на мой взгляд безобидную, хоть и не совсем корректную фразу, я, смутившись, умолк. Запоздало, но вполне отчетливо осознав, что мысли о нацеленных на меня мокрушниках, и о, в хлам разбитой машине, а также о прочих проблемах подобного свойства, надо было оставить за порогом этой квартиры.
— Дурак! — со сноровкой тренированной городошницы, швырнула в меня свою скалку пельменная воровка. Мою голову спасла реакция и острое нежелание отхватить очередную контузию при таких, до крайности, пошлых обстоятельствах.
А «взрослая девушка», не дожидаясь следующей моей реакции, размазывая по физиономии сопли и слёзы, метнулась прочь по коридору. Наверное тут еще и ПМС имеют место быть, добросовестно сожалея о содеянном, предположил я.
Своей, по моему мнению, надуманной обиды Лизавета не сдерживала и потому со стороны кухни уже отчетливо слышались её исступлённые театральные рыдания.
— А ведь ты и вправду дурак, Серёжа! — грустно глядя на меня, как на убогого базарного побирушку без обеих ног и сверкающего единственным бельмом, уверенно констатировала, ненамного сгустившая краски в своей оценке Пана.
Сочувственно покачав мне головой, и развернувшись, она, что-то осуждающе бормоча, торопливо проследовала вслед за приблудившейся ко мне и этому дому вздорной урюпчанке. Которая, судя по некоторым, отмеченным мною деталям, а, главное, по поведению Паны, уже успела приобрести в этих стенах статус, как минимум, не уступающий моему.
Всё правильно, давно уже пора переезжать туда, где я официально прописан, — гвоздём-двухсоткой и с безжалостной житейской логикой вонзился в мой мозг назревший железный аргумент. Закономерно родившийся в результате глупого недоразумения, случившегося только что. Так нелепо и, практически, на ровном месте.
Найдя наконец свои шлёпки, я, прежде, чем предпринять все доступные, хоть и заведомо некорректные меры к примирению, зашел в ванную вымыть руки. Нарушить этот ритуал меня не заставила бы даже атомная война между такими близкими моему сердцу Мордовией и Чувашией. Потомком этносов которых, в зависимости от настроения и количества выпитого, я периодически себя чувствовал. К тому же и моя баба Феня в моём давнем детстве частенько говаривала мне, что я упрямый и поперечный, как мордвин. Про какие-то мои чувашские особенности, она мне, будучи в сердцах, тоже рассказывала.
Когда я зашел на кухню, непреложная и интернациональная женская аксиома «Все мужики козлы!», не просто витала в воздухе. Она была настолько осязаема, что её можно было нарезать ломтями тут же лежавшим на столе ножом и мазать на хлеб.
Еще разумом прошлой жизни я давно и хорошо усвоил, что голод, он ни фига не не тётка. Даже, если тётку зовут Паной Левенштейн. А кушать, между прочим, мне уже часа три как хотелось по-взрослому. Я безошибочно рассудил, что, если срочно не восстановить мир с двумя, в данный момент неприязненно взирающими на меня разновозрастными мегерами, то мне будет еще хуже. Необходимо, не откладывая ни на минуту выстроить хотя бы относительно добросердечные отношения. В противном случае, спать мне придется ложиться голодным. Или собирать на стол, резать хлеб, зелень и всё остальное прочее, нужно будет самому. Но делать всё это мне было, честно говоря, лень. Мне не нужны были пчелы, мне бы сразу хотелось мёда. Следовательно, сейчас опять придётся прибегнуть к несложной оперативной импровизации. Слава богу, хоть мастерство и профессия выручает!