Совсем не герой

Секстон Мари

Джун, Ник и я нашли свободное место, достаточно большое для нас троих, на одной из холодных жестких скамей. Я сел слева от Ника, а Джун справа. Я посмотрел на пианино, стоявшее в передней части зала. Я оглядел множество лиц. Все люди, которые увидят, как я выхожу на сцену, с ампутированной рукой и всем прочим. Все люди, которые услышат, как я играю.

Возможно, моя мама была права. Возможно, мне стоит уйти.

Нет. Не сейчас. Ты можешь это сделать.

Начинающие студенты выступали первыми, что должно было сыграть нам на руку, но

Амелия решила включить все дуэты в программу позже, до того, как более продвинутые студенты сыграют свои произведения. Еще трое студентов исполнили «Оду радости». Все трое были детьми. Все нервничали, но не очень, и я заметил, что зрители все равно аплодировали им. Джун потянулась и взяла меня за руку.

По мере того, как приближалась наша очередь, нервы, которые были напряжены, стали ощущаться как нечто гораздо большее. Что-то настолько реальное и живое, что могло поглотить меня целиком. Что, если мы что-то напутаем? Что, если я забуду ноты? Что, если, когда мы закончим пьесу, никто вообще не зааплодирует?

Что, если они рассмеются?

– Эти следующие студенты учатся у меня всего два с половиной месяца, - сказала Амелия, и я понял, что настала наша очередь.
– Их успехи были замечательными, особенно из-за их уникальных особенностей.
– Я вздрогнул, не зная, как отнестись к ее представлению. Я посмотрел на Джун, чтобы оценить ее реакцию, но не успел, как почувствовал сильную, теплую руку Ника на своем плече.

Я повернулся к нему лицом. Я столько всего хотел ему сказать, но сейчас было неподходящее время. Он все еще выглядел виноватым. Он все еще выглядел грустным. Но он одарил меня улыбкой.

– Я горжусь тобой, несмотря ни на что. У тебя все получится.

Двадцать минут назад мне хотелось придушить его. Теперь все, чего я хотел, это услышать, как он снова произносит эти слова.

Я пропустил следующую часть представления Амелии. Я снова включился как раз вовремя, чтобы услышать, как она говорит:

– Джун Рейнольдс и Оуэн Мид.

Я поднялся на нетвердых ногах, и мы с Джун, взявшись за руки, вышли из зала. Толпа, казалось, затаила дыхание, а затем по ней прокатилась тихая волна шепота.

Они говорят о нас. О двух одноруких пианистах.

– Мамочка, - спросила какая-то девочка, и ее театральный шепот прозвучал слишком громко в тишине зала, - что случилось с их руками?

Я услышал резкое шипение ее матери, пытавшейся успокоить ее.

– Мы не задаем таких вопросов, Аннабель!

Я почувствовал дискомфорт от толпы. Позвольте ребенку указать на слона в комнате.

Я подумал о том, чтобы остановиться. Я думал о том, чтобы обратиться к публике, о том, чтобы поискать Аннабель, о том, чтобы сказать ее маме: «Все в порядке». Но времени не было, а я не был настолько храбрым.

Мы сели за пианино и заиграли.

Это было одновременно и ужасно, и волнующе. Казалось, мои пальцы двигались сами по себе. Моя нога нажимала на педаль. Джун, сидевшая рядом со мной, с неослабевающей сосредоточенностью следила за своими пальцами. Один раз я ошибся, и она тоже, но обе ошибки были совершены быстро, и мы легко оправились.

Это было

приятно. «Ода радости», подумал я и поймал себя на том, что улыбаюсь. Это была радость - создавать музыку из ничего. Я сидел рядом с Джун. Зная, что Натан был здесь ради меня, а Ник ждал меня, так или иначе, как любовника или друга. Я понятия не имел, что произойдет между нами. Я знал только, что хочу еще больше этого чувства - радости. Я скучал по нему всю свою жизнь, и теперь, прожив с ним минуту или две, я не хотел с ним расставаться.

Но музыка закончилась почти так же быстро, как и началась.

Мы с Джун сидели во внезапной тишине, уставившись на клавиши без звука.

– Мы сделали это! – сказал я.

Джун улыбнулась мне, но все, что она собиралась сказать, потонуло в оглушительных аплодисментах. Мы одновременно повернулись лицом к толпе, и у меня отвисла челюсть.

Они хлопали всем, но на этот раз они были на ногах. Они подбадривали и кричали. Заслуживали ли мы такого внимания только из-за наших рук? Часть меня хотела сказать «нет», но тут Джун подняла меня на ноги. Мы повернулись к толпе, и она поклонилась, как будто это был Карнеги-Холл. Как будто мы действительно были звездами. Или героями.

И все, что я мог сделать, это рассмеяться.

ОСТАВШАЯСЯ половина концерта прошла как в тумане. Я едва слышал, как старшие ученики исполняли свои произведения. Я наклонился поближе к Нику. Он перегнулся через мои колени и взял меня за руку.

Радость.

Когда все закончилось, все собрались в фойе, улыбаясь и поздравляя друг друга.

– Просто блестяще!
– восхищался Натан, хлопая меня по спине.

Явное преувеличение, но я не возражал. Вскоре после этого меня нашел мой папа и крепко обнял.

– Ты был великолепен, сынок.

– Я не знал, что ты здесь. Ты слышал, как я играю?

– Я бы этого не пропустил.

Он отпустил меня, и я огляделся в поисках мамы, но я уже знал, что не найду ее.

– Нам нужно поговорить, - сказал мой отец, внезапно помрачнев.
– Как насчет того, чтобы я тебя подвез? Мы можем поговорить по душам у тебя дома за чашечкой горячего шоколада?

– Конечно, папа.

Я не мог сказать, испытал ли Ник разочарование или облегчение, когда я сказал, что меня подвезут домой. У меня было ощущение, что он тоже не был уверен. Я помахал на прощание Натану и Джун и направился к двери вместе с отцом. Мы были уже на полпути, когда раскрасневшаяся женщина подвела ко мне свою дочь с косичками.

– Я хочу извиниться, - сказала она.
– Аннабель не имела в виду...

– Все в порядке, - сказал я и с удивлением понял, что это правда. Я не возражал.
– Для детей нормально быть любопытными.
– Я посмотрел на девочку. Ей было не больше четырех лет. Как она могла понять? Я присел на корточки, чтобы посмотреть ей в лицо.
– Ты можешь спросить, - сказал я.

Она неуверенно взглянула на маму. Матери было явно не по себе, но она кивнула. Аннабель оглянулась на меня.

– Где твоя рука?
– Прямолинейная, как Ник. Это заставило меня улыбнуться.