Спаси меня
Шрифт:
И начинает раздеваться.
— Подожди, ты что, серьезно?
Она останавливается и смотрит на меня, в лице — ни намека на юмор: зеленые глаза, холодный пронизывающий взгляд, за которым не различишь ничего. Бет молчит, никак не выдавая своих намерений.
— Мы ведь почти не знаем друг друга…
Да, что касается нелепых высказываний, мой аргумент явно вне конкуренции и достоин самого почетного места в «Лиге нелепых мыслей всех времен и народов». Когда проститутка отказывается спать с клиентом на том основании, будто они недостаточно хорошо знакомы, — это случай из ряда
Платье тихо падает на пол, под ним — ничего больше. Она ложится голая, словно труп, на незаправленную кровать: маленькие грудки, ровный темный треугольничек, бледная кожа, не знавшая загара. Уставилась в потолок, а глаза подернуты пеленой смертной тоски.
— Слушай, — говорит, — дорогой. Ты проститутка, и ничего страшного в этом нет. — По ее губам пробегает усталая улыбочка, словно она ведет забавную беседу с потолком. — Все мы проститутки. У меня есть друг, Алекс, он тоже модель. Так вот даже он, когда заказов нет, занимается в точности тем же, чем и ты, — работает по вызову. Причем он гораздо симпатичнее тебя и зарабатывает раз в десять больше, при этом стараясь в десять раз меньше. — Она вздыхает — видно, собственная речь ей наскучила. — Ладно, а теперь, пожалуйста, принимайся за дело.
Я начинаю раздеваться, и вдруг меня останавливает какой-то внутренний протест: за что мне такое — не знаю, высокомерие или недружелюбие… И еще нечто неопределенное, только разбираться мне сейчас некогда.
— Скажи, а почему ты выбрала именно меня?
Бет приподнимается, опираясь на локоть.
— Потому что я вряд ли тобой увлекусь, согласись. Кто ты? Нищий жиголо с фигурой как у инопланетного пришельца.
Скидываю трусы-боксеры — теперь я почти голый — и с милой улыбочкой говорю:
— А к какой разновидности шлюшек ты причисляешь себя, дорогуша?
Молчание. Уязвленное молчание, хотелось бы думать.
— Да, и кстати, я беру вперед. Знаешь, в наши дни никому нельзя доверять.
Она несколько секунд лежит неподвижно, потом резко садится на постели, поворачивается к прикроватному столику и достает из ящика чековую книжку. Ручкой с золотым пером выписывает чек и вручает его мне.
Выписан на дорогущий банк. (А чего еще ожидать?) Вижу: двойной гонорар, жду комментариев.
Хочется спросить ее, что она такое творит? И что я здесь делаю? Если ей так надоел несчастный, надежный и такой зависимый Майлз, почему она просто не пошла в бар и не подцепила кого-нибудь на свой вкус? На уме крутится лишь один очевидный ответ. Она покупает не партнера, а возможность его быстро выпроводить. Платит за отсутствие некоторых вещей: обязательств, эмоций, душевной близости, постоянства.
И все-таки как же насчет Майлза?
Тем не менее этот вопрос мы обходим стороной, исполняя этакое неуклюжее, неромантичное, деланное па-де-де вокруг незаданных вопросов. И еще: у нее на руках следы от уколов. Хоть одно утешение, пусть и злорадное: она тоже на крючке, да и посильнее меня зацепилась.
Забираю деньги и бегу прочь. Я тут совсем ни при чем, не нужны мне чужие проблемы. Может, скажете, что я черств или бессердечен,
Я даже не стал целовать ее на прощание. Не тот случай.
Глава 12
А дальше, вы не поверите, еще одно невообразимое совпадение. (События все больше и больше наводят на тоскливую мысль — я попал в одну из новелл Томаса Харди, пав жертвой жестокого случая.)
Наверное, ничего удивительного, что история с Бет повторилась. (Особенно учитывая простой факт: женщины, с которыми мне доводится общаться, принадлежат к тому же кругу, что и я сам.) Открывается дверь, и слышен растерянный возглас: «О, Дэниел, здравствуй. Так, выходит, ты тот самый человек, которого я вызывала. Какое невероятное совпадение! Ну проходи же, проходи!» Честное слово, когда подобно случается дважды на одной и той же неделе, это, согласитесь, кого угодно выбьет из колеи.
Одиннадцать вечера, меня направляют в тихий переулок в районе Пимлико. Вызов в столь поздний час может означать только одно: клиентка желает секса — ей не нужен ни вечер в опере, ни ужин при свечах, не жаждет она и робких касаний пальцев за супом из лобстеров в тихом романтическом уголке, залитом золотистым светом тусклых ламп и улыбками влюбленных.
Одиннадцать вечера означают постель.
Дверь открывает Оливия — леди Крэйгмур, мать Клайва.
Она в черном шелковом кимоно с золотисто-пунцовыми райскими птицами, на красивом лице превосходный макияж, в зубах — черная сигарета. Надо отдать Оливии должное: неловкую ситуацию она сгладила блестяще — на лице не промелькнуло ни тени смущения. Более того, Оливия звонко рассмеялась — оглушительно, с неподдельным весельем. Она одна так умеет.
Мы сидим в не слишком чистой, но стильно обставленной гостиной. Леди Крэйгмур наливает мне бокал шампанского, откидывается в кресле, закинув руку на спинку, и улыбается в бокал, видя мое смущение. Я сижу на краешке дивана, затравленный и перепуганный, всеми силами стараясь выглядеть как можно естественнее.
— Так-так, — мурлычет она. — Я, конечно, уже слышала от Клайва, что тебя попросили из того кошмарного места… как там оно называлось? Но, дорогой мой… — Оливия склоняется ко мне и кладет ладонь на мое колено. — Я и не представляла, что ты станешь мальчиком по вызову. — Кокетливо склоняет голову набок и насмешливо улыбается. — Или предпочитаешь «жиголо»?
— Лучше «служба сопровождения».
Оливия смеется и стряхивает пепел в стоящую рядом пиалу.
— Что ж, надо отдать тебе должное, необходимо обладать настоящей отвагой, чтобы принять подобное решение. Серьезно. — Она поднимает бокал. — Браво!
Я тоже поднимаю бокал. Не знаю, Оливия то ли делает из меня шута, то ли действительно настолько свободна во взглядах, что может искренне посчитать проституцию невероятно увлекательным и творческим занятием.
— А Клайв знает?