Спаситель
Шрифт:
— Но, раз вы были так близко да еще и с автоматом, почему не стреляли? — спросил Хаген.
Харри кашлянул, но молчал, глядя на Экхоффа.
— Ну? — раздраженно бросил Хаген.
— Слишком темно было, — ответил Харри.
Хаген долго смотрел на своего инспектора, потом проговорил:
— Значит, он ушел, пока вы открывали его комнату. Какие соображения насчет того, почему киллер находится на ословской улице, ночью, при минус двадцати? — Комиссар понизил голос: — Я полагаю, Юн Карлсен у вас полностью под контролем?
— Юн? — переспросил Давид Экхофф. — Так ведь он в
— Я выставил у его палаты полицейского. — Харри надеялся, что в голосе звучит уверенность, которой на самом деле не было. — Как раз собирался позвонить и проверить, как он там.
Первые четыре ноты «London Calling» группы «Клэш» прокатились среди голых стен коридора в нейрохирургическом отделении Уллеволской больницы. Человек в халате, с прилизанными волосами вез куда-то стойку с капельницей и мимоходом укоризненно посмотрел на полицейского, который вопреки строгому запрету разговаривал по мобильнику:
— Странден.
— Холе. Как там у вас?
— В общем, тихо. Какой-то бессонный тип шастает по коридору. Мрачный с виду, но вроде безобидный.
Человек с капельницей, сопя, потащился дальше.
— А раньше как?
— Ну, «Тотнем» получил втык от «Арсенала» на стадионе «Уайт-Харт». А еще света не было.
— А пациент?
— Ни звука.
— Ты проверял? С ним все в порядке?
— Не считая геморроя, все вроде тип-топ.
Странден прислушался к зловещей тишине.
— Шутка. Сейчас зайду и проверю. Погоди.
В палате пахло чем-то сладким. Конфеты, должно быть, подумал он. Свет из коридора осветил помещение, но едва дверь закрылась, стало темно, хотя он успел увидеть лицо на белой подушке. Подошел ближе. Тихо кругом. Слишком тихо. Недостает какого-то звука. Самого обычного.
— Карлсен?
Ответа нет.
Странден кашлянул и повторил погромче:
— Карлсен!
В палате царила такая тишина, что голос Харри в трубке прозвучал громко и отчетливо:
— Что происходит?
Странден поднес телефон к уху:
— Спит как ребенок.
— Точно?
Странден всмотрелся в лицо на подушке. И сообразил, что его мучило. Что Карлсен спал как ребенок. Взрослые мужчины обычно создают больше шума. Он наклонился послушать дыхание.
— Алло! — донесся из телефона голос Харри Холе. — Алло!
Глава 16
Пятница, 18 декабря. Беженец
Солнце согрело его, легкий ветерок зашевелил длинные травинки на песчаных дюнах, они закивали, закачались. Должно быть, он только что искупался, поскольку полотенце под ним отсырело. «Смотри», — сказала мама, показывая на воду. Он козырьком приставил руку к глазам, посмотрел на сверкающую, невероятно синюю Адриатику. И увидел мужчину, выходящего из воды, с широкой улыбкой на лице. Отец. За ним следом шел Бобо. И Джорджи. Рядом плыла собачонка, хвост торчком, словно руль. Пока он смотрел на них, из моря выходили другие. Иных он знал хорошо. Как отца Джорджи. Других мельком. Как того человека за дверью в Париже. Черты лица вытянуты до неузнаваемости, гротескные маски, словно ветви, протянутые к нему. Солнце
Проснулся он от резкой боли в боку, открыл глаза. Он в Осло. На полу под лестницей в каком-то подъезде. Над ним кто-то склонялся, кричал разинутым ртом. Он разобрал одно слово, такое же, как на его родном языке. Наркоман.
Незнакомец — мужик в короткой кожаной куртке — отступил назад, поднял ногу. Пинок пришелся по больному месту в боку, и он со стоном повернулся. За спиной мужика в куртке стоял еще один тип, смеялся, зажимая нос. Тот, что в куртке, указывал на дверь.
Он посмотрел на обоих. Тронул рукой карман — мокрый. Но пистолет на месте. В обойме еще две пули. Только ведь, если пригрозить пистолетом, они немедля вызовут полицию.
Мужик в куртке рявкнул что-то, занес кулак.
Он прикрыл локтем голову, встал на ноги. Тот, что зажимал себе нос, фыркнул, открыл дверь и пинком вышвырнул его на улицу.
Дверь с грохотом захлопнулась, он услышал, как оба затопали вверх по лестнице. Посмотрел на часы. Четыре часа ночи. Все еще кромешная тьма, и он жутко замерз. И промок. Пощупал рукой — куртка на спине отсырела, штанины мокрые. Пахнет мочой. Неужто обмочился? Да нет, просто лежал в луже. В замерзшей моче, которая оттаяла от его тепла.
Сунув руки в карманы, он быстро зашагал по улице. Не обращая внимания на изредка проезжающие машины.
Пациент пробормотал «спасибо», Матиас Лунн-Хельгесен закрыл за ним дверь кабинета и рухнул в кресло. Зевнул, глянул на часы. Шесть. До утренней смены еще час. Тогда он пойдет домой. Поспит несколько часов и поедет к Ракели. Она сейчас лежит себе под одеялом в большом бревенчатом доме, в Холменколлене. Он еще не вполне нашел общий язык с мальчиком, но со временем все наладится. У Матиаса Лунн-Хельгесена всегда так бывало. Олег не то чтобы относился к нему с неприязнью, просто слишком привязался к его предшественнику. К полицейскому. Странно вообще-то, как ребенок может без возражений возвысить пьющего и явно ненормального человека до отца и примера.
Ему давно хотелось поговорить с Ракелью об Олеге, но он так и не решился. Ведь только выставишь себя беспомощным дураком. Глядишь, она еще и усомнится, нужен ли он им. А он хочет быть нужным. Хочет быть таким, кто сможет ее удержать. Но чтобы узнать это, нужно спросить. И он спросил. Что было с тем полицейским. Она ответила, что ничего особенного. Просто она любила его. Не сформулируй она это именно так, он, вероятно, вовсе не подумал бы о том, что она никогда не употребляла это слово по отношению к нему.
Матиас Лунн-Хельгесен отбросил бесполезные мысли, проверил по компьютеру фамилии следующих пациентов и вышел в «предбанник», где их сперва встречали медсестры. Однако сейчас, среди ночи, там было пусто, и он вышел в коридор.
Пять человек с надеждой воззрились на него: мол, вызови меня. Кроме мужчины в углу, который спал, прислонясь головой к стене и открыв рот. Видимо, наркоман, вонь застарелой мочи и синяя куртка однозначно говорили об этом. Наверняка будет жаловаться на боли и клянчить таблетки.