Сплоченность
Шрифт:
Злобич перескочил через забор и стал осматривать садики и огороды, тянувшиеся до приречных кустов. Напрасно: Раубермана не было видно.
— Неудачно получилось, совсем неудачно, — проговорил Злобич и, взглянув на партизан, подошедших к нему, добавил: — Давайте обыщем соседние дворы.
Злобич направился было на поиски, но в это время его остановили окрики с улицы:
— Давай, Борис, сюда!
— Тебя ищут, Борис! Иди скорей!
Он вышел на улицу, к нему навстречу спешил Сенька Гудкевич.
— Вас вызывает к себе Кузьма Михайлович. Идемте.
Следом за Гудкевичем Злобич быстро шагал вдоль
— Займитесь бригадой, — отведя взгляд от Гарнака, угрюмо сказал Камлюк Злобичу. — Командуйте!
— Есть! — ответил Злобич и, молча постояв несколько секунд над Гарнаком, направился через площадь к подразделениям бригады.
Вскоре все затихло. Партизаны собирались отовсюду, становились в ряды и шли к центру города. Навстречу им выбегали из убежищ люди. Вместе с партизанами они направлялись на площадь. Над зданием райкома партии, укрепленный чьими-то руками, полыхал красный флаг.
15
Было страшно холодно сидеть на пне, кружить вокруг кустов, топтаться на одном и том же месте. Особенно ноги не давали покоя. Сначала они покалывали, ныли, а теперь исчезло и это ощущение. Когда он ударял каблуком о каблук, ему казалось, что это стучат не сапоги, а его обледенелые ноги. Если бы теперь хоть те соломенные эрзац-калоши, — может, было бы немного полегче. Дурак, почему он не захватил валенки матери. Все трусость подводит. Как услышал выстрелы — вскочил с кровати, едва успел портянки намотать на ноги да шинель на нижнюю рубашку набросить. А если бы не растерялся — и оделся бы тепло и оружие захватил бы. Впрочем, хорошо, что поторопился. Задержался бы, — может, лежал бы уже убитым. Подумать только, как ему повезло, что перед налетом партизан он сменился с поста и оказался дома. А если бы стоял у проклятой будки — ну и каюк был бы давно.
Из Калиновки долетели громкие крики «ура». Бошкин встрепенулся и, сгорбившись, стал настороженно поглядывать на город, думая, не прочесывают ли партизаны кустарник. Он чувствовал, как лихорадочно билось его сердце. Скорей бы вечер, темнота: тогда он тронется в соседний район, к немецким гарнизонам.
Вдруг невдалеке что-то треснуло. Притаившись, Бошкин испуганно стал всматриваться. Метрах в пятидесяти от себя он увидел волка: зверь медленно шел между кустами, задирал морду и принюхивался, Бошкину стало страшно.
Волк прошел еще несколько шагов, а потом, заметив у дороги свежую тушу коня, побежал к ней. Он прыгнул вперед несколько раз и вдруг, когда уже был у самой туши, исчез в черном столбе взрыва. Бошкин не сразу понял, что случилось, и, как обезумевший, бросился бежать. Только у речки, где кончался кустарник, остановился и начал прислушиваться. В это время слева, невдалеке от себя, он снова услышал скрип снега и треск кустов. Ему показалось, что это гонится за ним волк. Он хотел было снова бежать, но, заметив впереди человека, застыл на месте.
Из-за куста показался офицер с перевязанной левой рукой. Бошкин узнал его и обрадованно
— Господин комендант!
— Вер ист да? [3] — крикнул тот, вскидывая перед собой руку с пистолетом.
— Это я, Бошкин. А взорвалась, видать, мина — волк наскочил, — пролепетал Федос, то радуясь встрече, то боясь того, что комендант может не разобраться и сдуру выстрелит в него. — Тут нет партизан, можно быть спокойным.
— А, спокойным… Вы уже есть давно спокойные… Какой есть партизан? Вы видели? — медленно опуская вниз руку с пистолетом, издевался Рауберман. Он с минуту помолчал, а потом стал говорить так, будто перед ним был не один полицейский, а целая толпа его подчиненных: — Трусы!.. Чего убежали? Комендант воюет, начальник полиции воюет… А вы? Фу!
3
Кто здесь?
Рауберман злобно поджал губы и презрительно скривился. Некоторое время он смотрел вокруг себя, прислушивался к чему-то, потом, уставившись на Бошкина, спросил:
— Вам… местность здесь… хорошо знакома?
— Хорошо.
— А до Гроховки… провести… сможете? Скажите вы… правду…
Рауберман говорил медленно и как-то осторожно, так, словно шел по минному полю. Служа в Белоруссии, он больше года изучал чужой для него язык, заучил несколько сотен слов, но каждый раз, начиная говорить, чувствовал затруднение.
— Проведу, не сомневайтесь, — старался Бошкин уверить коменданта. — Не было бы вас, я пошел бы один.
— Хорошо… И слушайте, вы… Проведете — награда, крест… Обман будет — пуля… — и Рауберман помахал пистолетом перед лицом Бошкина.
— Не сомневайтесь, господин комендант. Если бы у меня было в голове что-нибудь дурное, я не был бы тут, в этом проклятом кустарнике. Я сам не хочу попасть в ловушку. Да и какой мне смысл вас подводить? Теперь мы в одинаковой беде. Можно сказать, друзья…
Рауберман видел, что Бошкин говорит правду. Это успокоило его. Не понравилось ему только то, что этот полицейский считает его своим другом. «Еще мне друг нашелся!..» — презрительно подумал Рауберман и сурово ответил:
— Не забывайте… я есть… для вас офицер… немецкий офицер…
Бошкин ничего не ответил. Он только молча пожал плечами и, постукивая каблуком о каблук, еще быстрее затоптался на месте.
— Гольца вы не встречали?.. Здесь?
— Нет. А что — и он убежал?
— Бежал… Обогнал меня там… на огороде, — показал Рауберман на окраину Калиновки.
— Может, поискать его?
— Найн. Там партизаны! — решительно возразил Рауберман. — Гольц — свинья, меня оставил…
— Как нехорошо, — посочувствовал Бошкин и поинтересовался: — А про тестя моего что-нибудь слышали?
— Что?
— Про господина Шишку спрашиваю.
— Капут Шишка, капут!
— Неужели?! — тревожно и как-то оживленно спросил Бошкин. — У-га-га…
Через час кустарники потонули в вечернем сумраке. Рауберман и Бошкин перешли речку и зашагали по снежной целине. Шли молча. Чем дальше, тем все медленнее и медленнее, потому что пробираться по глубокому снегу было трудно и, кроме того, приходилось все время прислушиваться, присматриваться, выбирать более удобные для ходьбы места.