Спрячу вас!
Шрифт:
— День закрыт, — сказала вслух, когда круг сошёлся на алтаре. Слова легли на камень и ушли в него, как дождь в сухую землю. Я поставила кадило на постамент, прикрыла крышку, чтобы дым стал тоньше, и позвонила в крошечный колокольчик один раз — хватит.
На пороге ритуальной я остановилась, провела ладонью по косяку и тонкой ниткой света «подшила» пространство, как подгибают край ткани, чтобы не махрился. Затем сняла со стены белую чашечку с солью, провела солью по порогу — ровной линией, без щелей. Не чтобы не
Воздух стал прохладнее, тише. Запахи переплелись — ладан, шалфей, лаванда, под ними — мой дом, тёплый, живой. И где-то в глубине — знакомое, недавнее: утренняя тьма, которой Неш укрывал меня от кошмара, — беззубая, мягкая. Я поймала себя на том, что не боюсь. Свет не ударил — и это всё ещё удивляло, но удивляло без паники.
Я вынесла кувшин с «рабочей» водой во двор и вылила под жасмин. Земля жадно втянула, листва чуть дрогнула, и странно было чуточку легче — как всегда после правильного дела, сделанного вовремя.
Вернулась, поставила кадило в миску с песком, накрыла крышкой до конца — пусть дотлевает. Ниточки света на косяках уже остекленели, стали невидимыми. Дом вздохнул — я это слышу: в углах стало свободно, как после горячей бани.
— Готово, — сказала сама себе и только тогда заметила, как за моей спиной стихло пыхтение. Макс всё ещё был где-то в доме — чувствовался, как жар у очага, — но ритуал пригладил и его углы. Я провела ладонью по груди, нащупывая собственный ритм, и улыбнулась краешком губ. День закрылся. Дом чист. Можно жить дальше.
Я подняла руки к небу, медленно провела ими над собой, словно смывая остатки сна, и зафиксировала жест, завершив обряд. Лёгкий холодок пробежал по коже — знак, что ритуал принят.
Но стоило открыть глаза, как в поле зрения снова оказался Макс. Он ходил из угла в угол, сжимал кулаки и пыхтел так громко, что его дыхание заглушало мои собственные слова. Я старалась не обращать внимания, но это стало невозможным, когда он в третий раз резко повернулся ко мне, и его глаза полыхнули так, будто он готов был разнести весь дом.
— Макс, — сказала я и, сама не зная зачем, шагнула к нему. — Хватит.
Он остановился. Я подняла руку, коснулась его груди — и прежде чем он успел что-то сказать, встала на носки и быстро, почти в шутку, чмокнула его в губы.
На миг мир застыл.
Его глаза расширились, дыхание перехватило, он словно превратился в каменную статую. Я уже собиралась рассмеяться и отступить — вот только шутка не удалась.
Потому что в следующую секунду дракон шагнул вперёд, прижал меня спиной к стене и накрыл мои губы поцелуем. Настоящим. Жарким.
Воздух вырвался из моей груди с тихим стоном. Его ладони легли мне на талию, пальцы впились сквозь ткань, не оставляя ни малейшего шанса отстраниться. Он целовал меня так яростно, будто хотел выжечь во мне всё — сомнения, страх,
Мир растворился. Остались только его губы — требовательные, властные, и мой собственный ответ, горячий, сбивчивый, слишком откровенный для служительницы света.
Жар поднялся выше, к щекам, вниз — в самый центр тела, заставляя мои колени дрожать, а руки цепляться за его плечи, будто он был единственной опорой во вселенной.
Макс прервал поцелуй только затем, чтобы вдохнуть, и снова вернулся ко мне, мягко прикусив мою губу. Его глаза сверкали — огнём, жадностью, и чем-то ещё, от чего внутри всё переворачивалось и горело.
Я вдруг поняла, что это уже не игра и не случайность.
Это был дракон, которому я позволила коснуться себя — и которого не смогла оттолкнуть.
Он оторвался от моих губ так резко, будто сам с собой боролся, — но руки с меня не убрал. Наоборот, сильнее прижал к стене, заглянул в глаза своим хищным, раскалённым взглядом.
— Если ты собираешься идти с этим идиотом, — голос у него был низкий, хриплый, почти рычащий, — то думать ты всё равно будешь только обо мне.
Он склонился ближе, и горячее дыхание обожгло кожу. Его ладони скользнули вверх по моим бокам, обняли талию и спину так крепко, что у меня перехватило дыхание. Я прижалась к стене, но не оттолкнула его.
Губы дракона коснулись моего виска, щёки, скользнули к шее. Поцелуи — резкие, настойчивые, требовательные. Там, где он касался, кожа вспыхивала, будто его губы оставляли огненные следы. Он целовал меня, шептал что-то нечленораздельное, и от этого у меня дрожали колени.
Руки его будто не знали покоя: одна держала меня за затылок, пальцы скользнули в волосы, вторая обвила талию, прижимая так, что между нами не осталось воздуха. Я знала, что должна остановить, оттолкнуть, сказать, что это неправильно. Но не сделала ничего.
Я закрыла глаза и приняла его горячую, безумную ласку. Моё сердце колотилось так сильно, что я была уверена — он его слышит. Его поцелуи на моей шее заставили меня запрокинуть голову, открываясь ещё больше, и он только сильнее прижался ко мне.
Внутри всё смешалось — страх, волнение, сладкий жар, от которого невозможно было спрятаться. И я, вместо того чтобы оттолкнуть его, обняла его за плечи, позволив себе слабость — ответить не словами, а дрожью в теле.
Его губы скользнули ниже, к ложбинке между моими грудями, и дыхание обожгло кожу так, что я сама непроизвольно выгнулась навстречу. Его руки оказались под тканью, обняли крепко за бедра, накрывая тонкие трусики жадными пальцами, так, что я зажмурилась от нахлынувшего жара. Пальцы сжали меня, удержали, и от этого по телу пробежала горячая дрожь.