Сталин
Шрифт:
Да, Хозяин не думал останавливаться и после Ежова. Закончив разгром партии, армии и советской верхушки, он логично задумал нанести последний удар – по культуре. Но массовые истребления были более невозможны – страна истощилась, и Вождь, регулируя Священный огонь, заменял количество качеством. Процесс должен был касаться имен, которые знала вся страна, – чтобы раз и навсегда все поняла позволяющая себе шепотом фрондировать творческая интеллигенция, чтобы затвердила она на веки вечные урок, уже выученный и партией, и армией...
Но видимо, наблюдая за следствием, он
Он разочаровался в актерах, и спектакль не состоялся. И Бабеля, и Мейерхольда, и Кольцова попросту расстреляли, получив от них нужные показания, и продолжили поиск новых достойных исполнителей в финале триллера... Но помешала война.
В дни следствия жена Мейерхольда, актриса Зинаида Райх, писала письма Сталину, ходила по Москве, рассказывая о несправедливости. Это был бунт – и реакция последовала... Убийцы проникли в ее квартиру через балконную дверь. Убивали садистски, кололи долго – 17 ножевых ран. Она безумно кричала, но никто ей не помог, люди боялись в те годы ночных криков...
В освободившейся квартире Мейерхольда поселились шофер Берии и 16-летняя возлюбленная Лаврентия Павловича. Сатанинский финал – в духе Воланда.
Очень скоро произошло чудо. Появились странные слухи: знаменитые расстрелянные живы, они просто лишены права переписки, они тайно содержатся «в особых и очень приличных условиях», ибо Хозяин не позволил НКВД уничтожить таланты.
И это не были просто слухи. Периодически к брату Кольцова, известному художнику Б. Ефимову, являлись некие люди, «недавно освободившиеся из лагерей», где они «неоднократно видели живого и цветущего Михаила Кольцова». Жена Бабеля тоже рассказывала: ее несколько раз «уведомляли разные люди, что Бабель жив».
А один из знакомых Мейерхольда будто бы даже держал в руках открытку от Всеволода Эмильевича... Впрочем, сразу после смерти Хозяина все слухи прекратились. Но тогда они должны были поддерживать его любимый образ: добрый-добрый Хозяин...
Заканчивался 1939 год. Наступало 60-летие Хозяина – нового царя. Было вполне логично, что пьесу к своему юбилею он заказал Булгакову – автору «Дней Турбиных», воспевшему царское офицерство. Но писатель нарушил табу: захотел найти документы о жизни Кобы. Пьесу пришлось запретить.
Булгаков не перенес решения. К тому времени он, конечно же, знал: миллионы невинных вместе с виновными истребило «доброе зло». Но заставлял себя не видеть, верить в бич Божий. Он так хотел изменения судьбы, так надеялся... И вот получил плевок, пощечину: зло не нуждалось в его служении, зло разрешило ему жить – и этого с него достаточно. В те дни Булгаков сказал жене: «Помнишь, как запрещали „Дни Турбиных“, как сняли „Кабалу святош“, отклонили рукопись о Мольере... у меня не опускались
В романе Воланд помог Мастеру. В жизни Воланд убил Мастера.
Опасно заигрывать с дьяволом...
В феврале 1939 года в Большом театре поставили любимую оперу Романовых – «Жизнь за царя» Михаила Глинки. Ее давали в дни коронации Николая II и в дни трехсотлетия династии. И вот через 22 года она снова на той же сцене, правда, под названием «Иван Сусанин».
Хозяин сидел в глубине ложи. Впервые после революции гремела эта музыка: «Славься!» Но знаменитый текст, ставший царским гимном: «Славься, славься, наш русский царь!» – теперь был переделан: «Славься, славься, ты, Русь моя!» По его повелению Сергей Городецкий, знаменитый в дореволюционной России поэт, переписал текст, а Хозяин сам проверил и отредактировал новые стихи. Он занимался и операми тоже!
Музыкой «Славься!» встретил он свое 60-летие! Да, он давно уже был царем. Одиноким русским царем. И его соратники, точнее, слуги, смертельно боялись его, как когда-то слуги боялись настоящего царя.
Писатель Е. Габрилович приводит рассказ Хрущева о том, как тот был в гостях у Хозяина на даче под Гагрой в дни его отдыха:
"Сталин сидел в саду в беседке. Пили чай, беседовали. Шло время. Стемнело. Сталин мрачнел. Хрущев сказал:
– Ну, я поеду домой, Иосиф Виссарионович, жена, наверное, заждалась.
– Вы никуда не поедете, – вдруг сказал Сталин. – Останетесь тут.
– Жена будет ждать, Иосиф Виссарионович...
Сталин поднял на Хрущева глаза. Это был тот взгляд: желтые, бешеные глаза. Хрущев, конечно, остался. Но спал плохо.
Утром оделся, вышел в сад. В беседке, в той же позе, сидел Сталин, пил чай. Хрущев поздоровался, справился о здоровье. На что Сталин, прихлебывая чай, вдруг спросил Хрущева:
– А кто вы такой? Как вы попали сюда?
– Иосиф Виссарионович, я... Хрущев.
– Надо еще выяснить, кто вы такой, – сказал Сталин, отодвинул стакан и вышел из беседки.
В ужасе дрожащий Хрущев пошел по дорожке к выходу. Его нагнал охранник. Хрущев приготовился к концу.
– Никита Сергеевич, вас товарищ Сталин зовет, ищет повсюду.
Хрущев поплелся к беседке. Там сидел Сталин и пил чай.
– Ну где же вы, Никита Сергеевич? – ласково спросил он. – Нельзя так долго спать, я вас заждался".
Игры Хозяина...
Все они были пылью – его могущественные бюрократы. Он заставил их не спать ночами, испытывать постоянный, непреходящий страх. Жену формального главы государства, председателя Президиума Верховного Совета Калинина он отправил в лагерь, где она искала вшей в белье арестантов перед стиркой. И жалкий старик Калинин все просил вернуть ее – напрасно просил... Он отправил в лагерь и жену своего верного секретаря Поскребышева. И тот тоже нудно молил вернуть ее – безуспешно молил. Глава правительства Молотов тоже лишится своей жены... Чтобы не забывали: они – ничто. В любой момент он может отправить их вслед за женами.