Стародум
Шрифт:
Я же что только не пробовал: и молнию призывать, подобно грозе, и с животными разговаривать, и летать, и увеличиваться в размерах, даже газы пускать как Федя Лапоть.
Ничего.
Видимо у меня и правда очень редкая идиотская сила, вроде стальной жопы.
— Да, парень, — вздыхает посыльный. — Не повезло тебе. Даже не представляю, каково быть таким неудачником.
— Не слушай его, — вмешивается Веда, никто кроме меня её не слышит. — Ты не неудачник, ты очень замечательный человек!
Прямо в этот момент я мог бы выбить копьё
— Проверь других, — приказывает посыльный.
Стражник с клеткой направляется дальше. Дважды жаба меняет цвет на жёлтый — третья ступень: возле нашего охотника Деяна, который может чуть-чуть управлять погодой, и возле Никодима, который умеет чуть-чуть видеть сквозь стены.
Если люди удельного князя хотели найти кого-то полезного в нашем селе, то им это не удалось. Обыкновенные крестьяне не способны развить силу до нормальных высот — слишком много усилий надо, и обычно очень маленький результат. Говорят, можно это ускорить редкими осколками силы из восточных лесов, но они даже для знати слишком редки.
Лишь один раз жаба меняет цвет на голубой — пятая ступень: возле моего бати. Тот всё это время пятился подальше от стражников в надежде, что до него не дойдут.
— Ничего себе! — заявляет мужчина с копьём. — Она синяя!
Жаба в этот момент отчаянно квакает и пытается вырваться из клетки.
Посыльный тут же выходит посмотреть, кто в нашем селе оказался таким сильным. Это и для города редкое явление, а для захолустья — тем более.
— Что умеешь? — спрашивает посыльный.
— Да так, — отвечает Федот. — Животных лечу…
— А людей умеешь?
Чувствую, как мнётся папаня: он хотел бы соврать, но совсем не умеет этого делать.
— Могу…
— Поедешь с нами. У Юрия Михайловича как раз что-то с ногами, знахари его всё поют, а становится только хуже.
Стражник хватает его за плечо и тянет к телеге. Федот совсем опешил, следует за ними на качающихся ногах. Сельчане смотрят на это, щурятся, злятся, сжимают кулаки, но ничего сказать не могут. Боятся. Это же всё-таки бояре, мы потому и живём, чтобы они счастливы были.
— Поселим тебя в замке, со всех новгородских и суздальских земель к тебе будут приезжать…
— Никуда он не поедет, — вступается за батю Никодим. — Мы Федота никуда не отпустим.
Столько раз были ситуации, когда Никодим пёр напролом, когда это не нужно. Но именно сейчас его упёртость к месту. Единственный раз, когда я рад характеру своего друга.
— Гляньте на него, — говорю. — Он же не хочет ехать!
— Хочет-хочет, все хотят работать при князе Новгородском, — бросает посыльный через плечо.
Стражник продолжает тащить батю к телеге.
Чувствую, как напрягается Веда. Девушка-дух готова в любой момент превратиться в оружие, чтобы остановить людей, которые ей совсем не нравятся. Но мы не можем напасть на них и забрать
— Федот слишком нужен нашему селу, чтобы расстаться с ним.
— Здоровье князя важнее каких-то простолюдинов.
— Повторяю, мы не холопы. Мы не принадлежим Фоме Сивовичу, и нас нельзя убить, похитить или избить без причины. Вы забрали наш оброк, забрали десятину в начале лета. Этого должно быть достаточно.
Эх, слишком много я общался с Никодимом: нахватался его упёртости. Нельзя так со знатью разговаривать, ох как нельзя. Пусть на Руси и есть закон, именуемый Русской Правдой, и палата общин регулирует спорные случаи, но всё же между нами и удельным князем огромная пропасть. Он запросто может подкупить судий, договориться, надавить. А то и вовсе заплатить штраф за смерть смерда. Убийство вольного крестьянина карается всего лишь деньгами, которые должен выплатить убийца.
Безумец может приказать убить меня, а штраф заплатит не кому-то, а старшему брату — Мартыну Михайловичу.
Всё против нас.
Но и отдавать батю просто так в руки человека, который легко повесил предыдущих работников замка, совсем не хочется.
— Посторонись пёс! — приказывает посыльный. — Пока я не приказал избить тебя до полусмерти.
Отхожу в сторону, судорожно пытаясь понять, что делать. Правда и закон на нашей стороне, но трактовать его будут не в нашу пользу. Вот и выходит, что прямо на наших глазах похищают человека, а ответить мы не можем.
Вместе с Федотом в телегу усадили двух маленьких девочек-близняшек — у обоих оказалась оранжевая, вторая ступень. Их мама в истерике кричит в стороне, хочет броситься за своими детьми, но не может — мужские руки односельчан держат её и не дают сдвинуться. Пытаться драться с посыльным князя — только хуже сделать.
— Подожди, — говорит Никодим.
— Они же их сейчас уведут! — выдыхаю, не в силах сдержать ярость в голосе.
— Пусть уходят.
На лице моего друга такое выражение, будто у него всё схвачено. Глядя на его ехидную улыбку, становится ясно, что у него есть некий план. Заставляю себя остыть и подумать, что же такого задумал парень.
Вечер, скоро ночь.
Повозка с оброком скоро поедет в сторону города, чтобы положить продукты в погреба. Напасть на людей князя мы не можем, сопротивляться тоже: заподозрят нашу деревню в кровопролитии — сожгут. Но нам и не нужно нападать на них!
— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спрашиваю.
— Мы думаем об одном, — отвечает Никодим.
Повозка с посыльным князя до города не доедет. Некому будет рассказать, что произошло с группой после того, как они покинули Вещее. Как бы мы ни любили животных, этой ночью наш господин-конь умрёт, раскидав внутренности на несколько вёрст.
— Пап, — говорю, подходя к отцу Федоту очень близко. — Ни о чём не переживай, ладно?
— Ладно, — вздыхает.
Папаня настолько ошеломлён, что взирает по сторонам с глазами на выкате.