Старт

Мандаджиев Атанас

— Слушай, это же твой единственный шанс стать республиканским чемпионом. Влепи ему одно правое кроше после эскиважа, и он грохнется. И слева он всегда открывается. Если ты его не побьешь, я тебя после поколочу в раздевалке.

А братец Миле суетится, мелькает то тут, то там, и тактично не приближается ни ко мне, ни к тебе.

Мне дают коробочку с тальком, я натираю кеды, чтобы не скользить по рингу. Потом тальк подают тебе. Публика жужжит, как испорченный телевизор, и знающие и незнающие с нетерпением ждут финального матча в нашей весовой категории. Подходит ринговый судья, сводит нас посредине ринга, осматривает перчатки — правильно ли они подвязаны, и произносит неизбежные шаблонные слова о правилах… Мы не слушаем, мы уже много раз это слышали, мы переглядываемся и улыбаемся. Судья этого не замечает или делает вид, будто не замечает, и строго отправляет нас по углам: меня — в синий, тебя — в красный.

Черт побери, у меня какая-то

неприятная слабость в ногах, будто я начинающий боксер. Мне даже хочется несколько раз присесть, чтобы размяться, но перед тобой неловко. Эти приседания могут тебе показаться самоуверенными и вызывающими: мол, выпустите меня против этого, я его одной левой уложу. Нет, такая слабость меня охватывала только первые десять раз, когда я поднимался на ринг. Но тогда было ясно, чего я боюсь: а вдруг изобьют, или как-нибудь неладно ударят, нокаутируют, может, даже убьют. А теперь я боюсь совсем другого, хотя ведь знаю, что такое твое правое кроше, попробовал на тренировках, когда мы еще не были приятелями. Кажется, меня пугает вся эта многознающая публика…

Я не услышал гонга, но по тому, как в зале напряженно зашумели, по тому, как ты тронулся к центру ринга, понял, что гонг уже прозвучал. Протягиваем друг другу руки в знак приветствия, наши перчатки соприкасаются, матч начался. Вертимся по рингу и легко ударяем друг друга по перчаткам, по плечам. Оба притворяемся, будто «изучаем противника» — проделываем ложные финтовые движения, машем перчатками в воздухе. Публика недовольна, потому что мы играем вяло и без ударов. Кричат, свистят. Судья дает нам понять, чтобы мы играли активнее, а спустя полминуты останавливает нас и делает нам неофициальное предупреждение. Но не успевает он произнести: «Бокс!», не успеваем мы начать, как звучит гонг. Слава богу, конец первому раунду.

Мы сидим, каждый в своем углу, Станой и Тото поднимаются на ринг с полотенцами, но нас нет нужды обмахивать, мы не устали, не разогрелись. Станой предупреждает меня, если мы будем в таком роде продолжать, судья нас дисквалифицирует. Станой перечисляет, что произойдет дальше: команда потеряет одну золотую и одну серебряную медаль, пропадает шанс представить на олимпиаду хорошего спортсмена нашей с Ангелом весовой категории. Тото склонился над тобой, что-то оживленно толкует; или объясняет, какие приемы лучше применять против меня, или снова грозится поколотить в раздевалке. А я все соображаю, как бы тебе сказать, чтобы мы обменялись в начале второго раунда несколькими средними ударами, пусть будет впечатление активности. Вообще-то это у нас намечено на третий раунд, но если уж такой ринговый судья попался…

Гонг! Станой и Тото утаскивают стульчики из-под веревочных ограждений, судья сводит нас в центре ринга. Всем уже ясно, что мы с тобой драться не хотим, судья стережет. Стоит так, что мы ни единым словечком не можем обменяться. Ты играешь, как мы уговаривались, судья уже готов снова остановить нас. Из зала раздаются новые свистки и крики. И вот наконец судейское «Стоп!». Судья хватает нас за руки, согнутым пальцем указывает на четыре стороны: официальное предупреждение! Это уже скверно. Решаю дать тебе понять, чтобы ты сейчас играл, как мы уговорились для третьего раунда, отпущу тебе сейчас несколько ударов потверже и один правый апперкот в диафрагму. Подмигиваю тебе незаметно для судьи, ты смотришь удивленно, ты ничего не понял. Я пользуюсь тем, что ты плохо прикрываешься и пассирую тебе еще одно левое кроше. Твое лицо напрягается всеми мышцами и выражает одновременно и удивление и обиду и черт знает что еще, никогда не видел тебя таким. Во всяком случае, публика оживает. На ринг несутся выкрики:

— Эй, чемпион…

— Расстели-ка его просушиться!

— Поставь ему фонарь под глазом!

— Съешь его с костями вместе!

— Ко-ки! Ко-ки! Ко-ки! — я знаю, это болельщики из нашего квартала.

Раунд заканчивается и снова мы рассаживаемся по углам. Станой бросается ко мне и, довольный, обмахивает меня полотенцем. Я останавливаю его раздосадованно, мне только воды хочется — рот ополоснуть, а то что-то мутит. Тото встревожен, перекинул свое полотенце через ограждение, стал напротив тебя в гарде, подпрыгивает и делает финты, видно, продолжает упрямо разъяснять тебе, что если ты блокируешь мой правый удар, то легко уложишь меня своим страшным прямым, потому что я всегда открываюсь слева. Я вижу, как ты сердито мотаешь головой, не хочешь слушать его, стараешься поймать мой взгляд. Прибегает братец Миле, повторяет мне аргументы Станоя, направляется к тебе… Мы на него не обижаемся, он прав. В конце концов мы пришли сюда боксировать, а кроме личного престижа есть еще и честь команды. А от положения команды зависит и положение тренера, и, в сущности, всего нашего болгарского бокса, значит, мы не имеем права проявлять сентиментальность за счет команды, тренера и олимпийского национального спортивного достоинства…

Гонг! Третий, последний раунд. Публика с

нетерпением ожидает развязки. Но радостное возбуждение вскоре стихает, потому что мы играем так же, как в первом раунде. Твое лицо успокаивается, растерянность сходит с него. Ты снова стал Ангелом, моим лучшим другом, а я твоим лучшим другом. Я уже жалею, что мы смело не отказались еще перед матчем и от соревнований и от бокса вообще… К чертям все эти титулы, и команду, и тренера, и олимпийское спортивное достоинство… Никакие мы с тобой не боксеры по натуре, просто хотели снять комплекс неполноценности. До седьмого класса я был «самый» — самый воспитанный, самый интеллигентный, самый сознательный, всегда меня ставили в пример, и соответственно многие одноклассники ненавидели меня, а кое-кто и поколачивал. Я сомневался в своей мужественности, очень мне хотелось чем-нибудь поразить окружающих. Но чем? Сбежать из дома? Банально. Кто только этого не делал! Поджечь что-нибудь в боянских лугах? Глупость! И тут мне пришла в голову мысль о каком-нибудь опасном спорте: альпинизм, автомобилизм, бокс. Только я начал околачиваться вокруг автомобилистов на автостоянках, как к нам в школу явился братец Миле и объявил, что собирает боксеров для юношеской команды «Спартака». Я оказался одним из первых. Так началась моя боксерская карьера, обо мне даже в газетах писали несколько раз, потому что это в общем-то уникальное явление природы: отличник в школе и к тому же хороший боксер. А те здоровяки, которым я собирался отомстить, наращивая мускулы, вдруг все, как один, записались в мои приятели и на всех матчах болеют за меня. Ты все это знаешь, и с тобой происходило примерно то же самое.

— Стоп, — судья снова хватает нас за руки и делает второе официальное предупреждение. Он напоминает нам, что в третий раз нас просто удалят с ринга. Зрители дико недовольны, орут, топают, свистят. Скверно, скверно все это, потому что влияет и на нас, и на судей. Мы с тобой переглядываемся по-особому и начинаем играть, как уговаривались для третьего раунда, то есть потверже. Я ударяю, ты отвечаешь целой серией прямых. Я замечаю, что ты бессознательно начинаешь осуществлять ту самую блокировку, о которой говорил Тото.

Только своим страшным правым прямым ты еще не воспользовался, а я уже открылся слева и могу растянуться от твоего удара в любой момент, мы ведь столько времени вместе тренировались, знаем все слабые места друг друга.

Я делаю ложное движение левой рукой и ударяю тебя в голову, не подозревая, что из этого выйдет. Или я не сообразил или твое движение вперед оказалось таким фатально быстрым, но я чувствую, что ударяю тебя страшно сильно, просто швыряю тебя на ограждение и у тебя кровь течет из носа… Я бросаюсь к тебе, чтобы обнять, чтобы не дать тебе упасть, но получаю твердый удар — левый прямой. Открываю рот, хочу что-то сказать, но твоя перчатка закрывает мне рот. «Скверно, скверно!» — шепчу про себя, а публика в восторге, браво, наконец-то — настоящий бокс! Новый взрыв криков и аплодисментов. Что-то липкое ползет к моему левому глазу — ты мне бровь рассек. С облегчением жду — вот сейчас последует врачебный запрет — и все, конец матчу. Мы в расчете. В глазах твоих блестит мое отчаяние… Но только на миг. И снова ты избегаешь моего взгляда, а я боюсь твоего, нет, это не твой взгляд. «Скверно, Ангел, скверно!» — вертится по инерции в моей голове, и вдруг я чувствую, что, сам того не желая, начинаю воспринимать тебя просто как боксера, как человека, который вышел на ринг, чтобы биться со мной, чтобы оспаривать титул чемпиона. Я все реже получаю удары, публика скандирует мое имя, я понимаю, что пустил в ход всю свою технику мастера-чемпиона. Кровь из рассеченной брови уже не течет, но попала мне в глаз. Я вижу тебя каким-то красно-белым. От жара четырех огромных прожекторов прямо над нашими головами, от страшного напряжения я весь в поту, пот щиплет глаза. Все расплывается перед глазами, я вижу тебя смутно, словно сквозь алую пелену. Ты и вправду весь в крови, мои перчатки размазали эту кровь по твоему лицу, по майке. «Скверно, Ангел, скверно», — продолжаю повторять по инерции и бью технично, в полную силу.

До конца матча остались считанные секунды, я, как это со мной случается, открываюсь слева, и вот один из нас уже на полу. Судья считает до десяти и произносит:

— Аут! — и поднимает кверху руку победителя. Не знаю, кто из нас победитель, только слышу, как сквозь сон, радостный голос Тото и неистовые восторженные крики из зала…

Мы уже в раздевалке, стоим под душем, очнувшись, и смотрим друг на друга, не говоря ни слова. Игра, да? Будем играть этак, внушим судьям и публике, будто состязаемся, а сами всех обманем, разыграем красивый дружеский матч! Как на тренировке. Дураки! Участвовать в первенстве, добраться до финала, и на ринге танцевать, вместо того чтобы боксировать?! Хорошо придумано, только не выходит! Существуют правила. А не хотим соблюдать правила, так оставим бокс другим, ты разбирай свои сольфеджио на трубе, а я буду заниматься своей литературой. Иначе не пойдет. Да, Ангел, не пойдет!