Старые истории
Шрифт:
— Так. Да не так. Мне что обидно? Ленин сказал, что каждая кухарка может управлять государством. А я что-то не вижу, чтобы кухаркины портреты по нашим красным дням вывешивали.
— А хотелось бы? Хотелось бы вам, Иван Захарович, жить в стране, которой управляет кухарка образца 1917 года?
Иван Захарович задумался:
— Вот ты куда. Если такая кухарка, что утром картошку начистила, квашню поставила, потом руки передником протерла, рукава раскатала и дай, думает, поруковожу, то нет, не хочу.
— Надо
— Все помню, — погрустнел Иван Захарович.
— Значит, все-таки не каждому можно давать в руки власть, — устало подытожила Анна Павловна. — А скажи-ка вот, ты с мужем моим работами бы поменялся?
— Ни в жисть, — не задумываясь, ответил Иван Захарович. И повторил: — Ни в жисть. Я ведь вижу не только когда его увозят, но и когда привозят. Потом ведь и пинка под зад получить — тоже близко ходит.
— Значит, тебе из всех его регалий только черная машина нужна? Кататься?
— А на хрена она мне?
— Ты после войны учиться не пошел, хотя для вас — фронтовиков — все двери были открыты. А он пошел. На медные гроши перебивался, ночью грузчиком, днем на лекциях, вечером в читальне. Потом завод, заочная аспирантура, диссертация. Ну что буду тебе рассказывать, сам знаешь, как это бывает. Он с четырнадцати лет без родителей. Сам себя выкормил, выучил и воспитал. Пусть уж поездит на черной машине. Ему при его нагрузке и заботах только по троллейбусам с пересадками мотаться.
— Твой мужик самостоятельный, простой. Вот Ленин, говорят, тоже был совсем простой человек.
— Хо, скажешь тоже. Нашел простого. Сложнее сложного он был. Как может быть простой гениальность? Так что давай, Иван Захарович, не будем похлопывать гениев по плечу. Не нам чета. Хочешь, я тебе его фотографию покажу?
— Чью?
— Ленина.
— Да что же, я его не знаю, что ли?
— А вдруг не знаешь…
Анна Павловна выскочила из-за стола и скоро вернулась с альбомом.
— Здесь все фотографии Ленина, какие только есть, — сказала. Полистала и подала: — Посмотри.
И Иван Захарович увидел усталое лицо, сплошь испещренное сеткой мелких морщинок. Смертельно усталое лицо.
— Господи! — сказал Иван Захарович.
— Ему здесь пятьдесят лет. Пятьдесят! Мужчина в расцвете сил. Тебе шестьдесят пять, ты инвалид войны, а он на этой фотографии, да и на других, — погляди, погляди, — Анна Павловна листала страницы, — он тебе в отцы годится. Вот что такое тяжелая, на износ, умственная работа.
— Это тебе не метлой махать, — сказал вдруг Иван Захарович.
— Сжег себя человек. На костре сгорел ради людей.
— Прометей, — сказал Иван Захарович. И, подумав, добавил: — Данко.
Анна Павловна глянула на него со вниманием.
Помолчали. Иван Захарович начал, поднимаясь:
— Спасибо
И уже в дверях запнулся:
— Мать-то жива?
— Жива.
— Сколько ей за отца пенсию положили?
Анна Павловна сказала.
— Ну что ж, — задумчиво произнес Иван Захарович. — Для него — не жалко.
И ушел. А тут и молодцы-тимуровцы подскочили. Сдали моечную аппаратуру, получили по зефирине и приблизительно условились о следующей встрече. Приблизительно, потому что, как вы, наверное заметили, Анна Павловна не была такой уж безраздельной владыкой своего времени. Случайности в ее жизни принимали изрядную долю участия.
Прикинув, что на себя надеть, Анна Павловна решила остаться в джинсах, имевших еще весьма пристойный вид, и только сменила кофточку на водолазку, которые давно вышли из моды. Но Анна Павловна свитера эти обожала. И собиралась носить их до той поры, покуда они снова не войдут в фавор. Свой туалет она завершила видавшим виды бархатным пиджаком.
— Хипуешь, кочерыжка? — поинтересовалась Анна Павловна у своего отражения в зеркале.
Вам бы внешний облик Анны Павловны мог показаться случайным. На самом деле он был глубоко продуман и обоснован. Если Иван Васильевич раньше нее вернется домой и, впустив ее в квартиру, увидит, в чем она гуляла по городу, душа его останется спокойной, причин для ревнивых подозрений, которые, несомненно, расфуфырься она, возникли бы, не найдется. Хотя, по мнению Анны Павловны, такой подход к вопросу был крайне несерьезен и даже опасен.
Окинув прощальным, пронзительным взглядом квартиру, она решила, что сделано почти все.
— А розы? — спросила она себя. И ответила: — А розы вырастут сами.
У матери Анна Павловна застала Владлена. Того самого Безрученка. Он действительно не подходил ни под одну из двух разновидностей Анно-Павловниного клана. Просто на свою мать, тетку Глафиру, был похож. Одно лицо.
«Какой, собственно, клан? Нет ведь уже никакого клана», — подытожила Анна Павловна, обнимая маму. Конечно, осталась прорва двоюродных, но встречаться с ними было необязательно, а всех своих племянников Анна Павловна вообще не знала. Владика, кстати, она видела чаще иных. И это «чаще» было раз в год. И хватит.
Безрученок был лет на пятнадцать старше Анны Павловны. Сверкая лысиной, он мотался по кухне из конца в конец.
— Варвара померла, слыхала? — спросил он Анну Павловну. — Мне вот тетя Тоня позвонила, — сверкнул Безрученок лысиной в мамину сторону.
— Ясное дело, слыхала, — сказала Анна Павловна. — Тебя что, как мужчину хотят использовать? В смысле похорон?
— Именно, — сказала мама. — А то кому же этим заниматься?
— Да уж, — сказала Анна Павловна. — Безусловно — Владику.