Старые истории
Шрифт:
— Что видишь? В характеристику такого не запишешь: «Пользуется уважением в коллективе, дисциплинированна, зарекомендовала себя отличной гадалкой».
По коридору прошелестели шаги, и в дверях явилась мамина соседка, низенькая, жирненькая, крашеная под вороново крыло. С кроссвордом в руках.
— У вас дверь не закрыта, — вместо «здравствуйте» сказала она. — Где гадалка, что гадалка? Пусть мне погадают.
— Что за нужда такая? — спросила Анна Павловна. — Не может быть, чтобы у вас было
Толстуха пожала плечами, дескать, что за глупости, ясное дело, что все не в порядке.
— Или король какой трефовый объявился? — занудничала Анна Павловна — она не любила крашеную брюнетку.
— Это тебе бы все мужей менять, — блинная мордочка толстухи засочилась ехидством.
— Можно подумать, что ваш Нахимов вас девкой взял, — нахамила Анна Павловна. Брюнетка и вправду была трижды замужем.
— Это мы о Пашиной сестре, о Варваре вспоминаем, — сказала мама.
— А-а, — пропела соседка, и Анне Павловне стало ясно, что она в курсе дела. — Так я пойду тогда, вам, наверное, дела обсудить надо?
— Вы не мешаете.
— Мама, мне с тобой один серьезный вопрос решить надо, — сказала Анна Павловна и выразительно посмотрела на брюнетку. Та поняла и встала:
— Я все-таки пойду. Беркут — это орел или сокол? — спросила напоследок, клюнув носом в свой кроссворд.
— Беркут — это кобчик, — отрезала мудрая Анна Павловна.
Мама пошла проводить, вернувшись, цыкнула на Анну Павловну:
— Как ты разговариваешь с человеком?
— А ну ее. В кои-то веки к тебе выбралась, а она тут сидеть будет.
— Ты о чем поговорить хотела? — забеспокоилась мама. — Что-нибудь неладно?
— Я выдумала, чтобы эту выпроводить. — Анна Павловна потрогала себя за длинноватый, но сильно облагороженный мамой нос.
— Нос не крути, — сказала мама.
Анна Павловна отдернула руку.
— Альфред хоронить мать приедет?
— Кто же это его из колонии отпустит?
— Так он же вроде расконвоированный?
— Что ты в этом понимаешь? Я тоже ничего. Сестра его туда телеграмму отбила, там видно будет.
— Эдит не вздумает мать в церкви отпевать?
— Вроде не собиралась. Потом, думаю, закажет по ней тризну, или как там у них? Эдит в последнее время совсем очумела, в церковь бегать стала, вырядилась как монашка. Сестра ее — та поумнее была.
Старшая дочь Варвары умерла рано, лет в тридцать, и погибла мучительно от нечастой болезни — волчанки.
— Я Эдитку все равно люблю, — сказала Анна Павловна. — Второй такой доброй бабы не знаю. А талантливая какая! Все погибло, ничего не раскрылось с этим теткиным воспитанием.
— Даже школу не закончила. Это в наше-то время!
— Так ведь на войну ихняя школа пришлась, в эвакуации училась.
— Другие-то выучились.
— Скоро и эта забота отпала, — засмеялась Анна Павловна. — Брови вообще расти перестали. Но Эдит дождалась своего часа: снова мода на безбровье вернулась.
— По-моему, мы с тобой сплетничаем.
— Немножко посплетничать для женщины даже полезно. Вроде разминки.
— Как она теперь будет, одна совсем?
— Я ее на работу устрою.
— Справится ли? — засомневалась мать. — Не работала никогда, да ей уж и пятьдесят. Кто возьмет?
— Я возьму. Мне лаборантка нужна. Эдитка хваткая и аккуратная, как немецкий аптекарь. Такую мне и подай.
— Ты что, родственность разводить!
— Где теперь этого нет? Да и тоже должность нашла: лаборантка. Это не синекура, а работенка в поте лица, к тому же и малооплачиваемая.
— Ты возьми ее, возьми, — жарко заговорила мать, — жалко мне ее не представляешь как. Дети родные от человека отказались, стервецы такие.
— Тоже заплатят, до четвертого колена! — мрачно сказала Анна Павловна.
Обе задумались, и мысли их были печальные-печальные.
Эдит рано вышла замуж — прежде старшей сестры, которой замужество не светило: волчанка обезобразила лицо. Добрая душа, покладистая, легко поддающаяся как напору, так и внушению, она целиком растворилась в муже — маленьком, живом, упрямом мужичке, который занимался техническими переводами.
Эдит быстро родила двоих ребятишек, также быстро выучила два языка — немецкий и французский — и сидела дома, одной рукой нянькая детей, готовя обеды, завтраки и ужины, другой делая за мужа его технические переводы.
А тот в это время пел тенором в хоровом кружке своего министерства.
Он, значит, поет, она переводит, кормежку стряпает, сына от туберкулеза лечит, дочке искривление позвоночника исправляет, на родительские собрания носится и, естественно, семимильными шагами духовно отстает от мужа, который в это время поет тенором.
Отстала. Муж с ней за это развелся, но продолжал жить в той же квартире, по-прежнему отдавая ей часть своих переводов. Правда, теперь он за них платил — по собственной таксе. И Эдит в переводах была очень даже заинтересована.
Экс-супруг не только эксплуатировал бывшую жену, но, естественно, пел тенором и этим же тенором убеждал детей в ничтожности их матери.
Детей Эдит мама и Анна Павловна знали плохо, но все равно они им что-то не очень нравились. Неуважительные, непослушные, самоуверенные, грубоватые, напыщенные, а достоинств нулежды нуль.