Стая
Шрифт:
Тут в другую, где Валька, — шабах!! Аж внутрь прогнулась… И первую — шабах! Ну это уж… Юрка за ручку — кто-то щас нехилых пиздюлей огребет, пьянь гидролизная. Дверь, видать заклинилась от удара, — не открыть. Юрка на нее плечом, она ни в какую. А кто-то их уродов снаружи медведем зарычал, для пущего юмора.
И по стеклу заднему — шабах! — в осколочки. И Вальку наружу тянут, прямо в окно, она вопит так, что уши закладывает.
Тут у Юрика в голове помутилось. Бывало с ним в драках такое: когда муть белая в глазах, когда убить хочется, на полном серьезе, и будь что будет. Плечом в дверь
Потом Юра Пичугин умер.
Девственником.
Глава девятая
Криминальные проблемы провинциальных городков
Вижу — надо удирать при первой возможности; улизну, думаю, потихоньку, и буду сидеть в лесу, пока гроза не пройдет.
1
Капитану Крапивину было на вид немало лет — для такого звания… Пожалуй, ближе к пятидесяти, чем к сорока…
Наверное, в далекой юности его простоватый облик производил умильное впечатление, и напоминал молодого поэта Есенина: небесно-голубые глаза, вьющиеся льняные кудри, нос с легкой курносинкой на отнюдь не аристократическом, круглом и улыбчивом лице — одеть плисовые штаны и хромовые сапоги со скрипом, дать в руки гармонь — первый парень на деревне, да и только.
Но с годами поседели русые волосы, остриженные коротким ежиком, да и окружность лица стала другой — резче обозначились скулы, глубокие складки тянулись к углам рта. Глаза остались такими же бездонно-голубыми, но смотрели жестко и пристально из-под изрезанного морщинами лба.
— И почему, собственно, я должен тебе верить? — спросил капитан.
Они с Граевым сидели за столом на шестиметровой кухоньке. На столе лежали документы, удостоверявшие право Граева действовать от имени Поляковой Л.П. Рядом, на тумбочке, — телефон, по которому недоверчивый Крапивин позвонил Людмиле за подтверждением. (Изменившийся номер сотового насторожил капитана, и он подробно выспросил Людмилу, какая одежда и украшения были на ней надеты во время их последней встречи.)
— Какой толк в этих бумажках? Знает она тебя без году неделя… Что ты за гусь? У вас в агентстве всегда так принято — двери вышибать да пистолетами в женщин тыкать?
Граев понятия не имел о порядках, принятых в таких случаях в «Рапире», — не озаботился разузнать, когда готовил легенду. Поэтому предпочел сменить тему:
— А у вас в РУВД что принято? Подкладывать на больничные койки замотанных бинтами двойников? И прятаться от гостей с пистолетом в руке? У меня оснований верить вам ничуть не больше…
Повисла пауза. Крапивин о чем-то размышлял, почесывая коротко стриженный затылок — и внимательно разглядывал собеседника. Граев мысленно ругал себя за прокол. Мог бы сразу сообразить, зачем стоят под вешалкой совершенно неуместные летом валенки — чтобы замаскировать ноги спрятавшегося в груде одежды человека.
Капитан словно угадал его мысли.
— А ловко я с вешалкой-то, а? Сын надоумил. Как-то в прятки играли — я раз пять мимо проходил, чуть рукой
Крапивин широко улыбнулся и протянул руку над столом.
— Ладно. Ничья, один-один. Попробуем поверить друг другу без особых оснований? В порядке эксперимента?
— Попробуем, — кивнул Граев и пожал протянутую руку.
— Но цепочка с тебя, не напасешься цепок-то, коли все так в гости ходить начнут, — сказал Крапивин с хитрым прищуром. И впервые стал действительно похож на деревенского детектива Анискина.
2
«Да что же за день такой выдался, — думал Макс, — куда ни ткнись, куда ни подайся, — кругом мосты сплошные… К чему бы?»
И в самом деле: от обреченного особнячка он пошел, не очень представляя, куда идет, просто чтобы уйти подальше — шагал себе и шагал, не слишком быстро, но и не мешкая. Ровным, не привлекающим внимания шагом. Потому что скоро люди в погонах и люди в штатском будут рыть здесь землю носом, выискивая хоть следочек, хоть какую-то нить, за которую можно уцепиться…
Макс шагал и как-то неожиданно для себя оказался на берегу Луги. По его расчетам, река была совсем в другой стороне — но Ямбург лежал в крутой подковообразной излучине.
Местечко оказалось весьма живописным: унылые блочные пятиэтажки остались за спиной, домишки частного сектора лепились к берегу в стороне, выше по течению. А здесь — безлюдье: высокий обрывистый берег, бурлящая вода далеко внизу, и ты один…
И мост, вернее, два: один действующий, железнодорожный; от второго — старинного, царской еще постройки — осталась лишь опора, высящаяся на крохотном островке посереди реки. Мощная опора, основательная, никакого сравнения с железобетонной конструкцией, по которой полз Макс к жизни и воздуху. Громада, сложенная из здоровенных гранитных блоков, вызывала фортификационные аналогии: этакий форт Баярд в миниатюре…
Река здесь была мелкая, бурливая. Макс присел на траву, смотрел на пенистую, шумно обтекающую камни воду… И вспоминал другую реку и другой высокий берег… И другой день.
…В тот день пал Бихач.
По крайней мере, именно так газетчики, освещавшие балканскую войну, назвали случившееся. На самом деле обгоревшие руины небольшого и некогда красивого городка в реку Уну не падали, стояли как стояли. Просто перестал существовать защищавший Бихач элитный пятый корпус боснийской армии, вышколенный и натасканный натовскими миротворцами. Радоваться победе было почти некому. У победителей — у объединенных отрядов сербов, мусульман и российских добровольцев — потери были немногим меньше.
А еще в тот день погиб Прапорщик. Погиб, когда все уже заканчивалось, когда выковыривали из развалин последние огневые точки. Пуля ударила в висок. Умер Прапорщик мгновенно.
Макс похоронил его своими руками, за городом, на высоком берегу Уны. Грусти не было, тоски не было. Не было вообще ничего — какая-то бессмысленная пустота внутри.
Он тогда выпил сто грамм разведенного спирта у свеженасыпанного холмика, с отвращением закусил черствой горбушкой (черного, ржаного хлеба тут почему-то не пекли, а из белого, даже когда он пышный и мягкий, — какая уж закусь…). Посидел, вспоминая.