Стажёр
Шрифт:
Мой босс как оплёванный стоит. Досадно ему. Даже мне досадно стало — за прогресс.
Потом был банкет, с шампанским и всякими закусками. Нам с Матвеем ничего не досталось, только слюнки глотали. А я вспомнил вдруг, что лакеям в эти времена давали после обеда господского с тарелки хозяйской подъедать — считай, вылизывать — и сразу аппетит пропал. Ну его, с шампанским, ананасами и рябчиками ихними. Обойдёмся.
После банкета наш босс ещё попробовал к графу пробиться — со своими прогрессивными идеями. Что-то толковал ему, бумажки в
Но его сиятельство в бумажки не глядел, с боссом обошёлся как с мухой надоедливой. Короче, одно расстройство.
Так что, когда всё закончилось, поехали мы домой, как с похорон.
Филинов из собрания вышел мрачнее тучи, бумажки свои в руках комкает. Жена его молча за ним семенит, слово сказать боится.
Вышли на крыльцо, смотрю — среди карет машина стоит, антикварная. Ух ты, думаю — это какая же из двух? Та, в которой полицмейстер ездит, или той прекрасной эльфийки?
Но конечно, это полицмейстер оказался. Мы в карету садимся, а они вышли — сам полицмейстер Иван Витальевич и его зам.
Шофёр — тот, мордатый с усами — за руль усаживается, а начальники между собой что-то говорят. За ними ещё пара служак тянутся — мой знакомый Бургачёв, тоже весь при параде, и один полицейский в штатском. Вроде я его где-то уже видел…
Пригляделся я, и чуть не ахнул. Это же мой знакомый гоблин! Тот, что одевается как человек.
Как я его раньше не узнал, сам не понимаю. Я же его видел давно, ещё в первый раз, на поляне. Тогда я как пришибленный был, не запомнил его. И потом, в магазине ювелирном, ведь это он был. Под руку с красивой гоблинкой, что на медика учится. Вот блин! Он это. И это он только что под дверью с амулетом стоял, пока мы с Викентием Васильевичем секретные дела обсуждали. Много ли гоблинов в полиции? Да один и есть, на все руки мастер. Пожилой, опытный, доверенный человек… то есть гоб.
Пошёл я за Филиновыми, машинально ноги переставляю, а сам мысли разные в голове кручу. Но Матвей мою задумчивость сразу пресёк — ткнул в ребро, мол, чего ворон ловишь, морда?
Залезли мы в карету, кучер вороных подбодрил, покатили домой.
Босс сидит, отвернулся от всех, в окошко смотрит. Хозяйка тоже не весёлая, но себя в руках держит. Она вообще дама с характером, и что у неё на уме, понять нельзя.
Так что, пока ехали, за всю дорогу никто ни слова не сказал.
Домой приехали — так же молча.
Филинов по лестнице поднимается к себе, по перилам ладонью постукивает со злостью. Ох, думаю, сейчас начнётся. И точно.
Поднялись немного наверх, слышу, он к жене цепляться стал. Начал с ерунды, а потом пошло-поехало.
Слышу, говорит: "Что это вы, супруга моя дражайшая, на благотворительность нынче столько денег положили? Или не знаете, как я, супруг ваш, за каждую копейку убиваюсь на производстве?"
Она что-то ответила, не слышно. Он ей: "Знаю, что за дела у вас! Кому это надо… финтифлюшки ваши!"
Она опять — бу-бу-бу, не разобрать. Он — ехидно так: "Да,
Слышу, жена ему отвечает, голос повысила: "Не трогайте моего покойного брата! Он был благородный человек!"
Он ей: "Как же, благородный! Рюмка да бутылка — вот и весь герб!"
Она: "Не хуже прочих!" Он: "Мой герб хоть и простой, зато честный. Я его кровью и потом выслужил. Жизни не щадил. А вы что? За деньги купили, за презренный металл!" Она: "То-то вы этим презренным металлом так дорожите!"
Он: "Кто-то же должен. Не всё на ваших сироток да благородных девиц расходовать!"
Тут она как закричит: "На девиц?! На девиц, говорите, Антон Порфирьевич? На девиц?!! Да как вы смеете мне, в этом доме, говорить такое!"
Ух, думаю, пошла жара. Как бы не подрались да не поубивали друг друга. Вот дело будет…
Застрял я на лестнице, прислушиваюсь. Уж очень разговор интересный у них намечается. Ну и на всякий случай — а вдруг правда подерутся? Кого ловить, если кувырком по ступенькам вниз покатится? Я бы на босса поставил, но кто знает.
Но драки не получилось. Слышу, покричали, покричали, да и разошлись в разные стороны. Он к себе пошёл, она — к себе. Спальни у них разные, так у богатых людей принято. Но это и понятно — кто захочет после такого скандала друг с дружкой обниматься?
Спустился я вниз, вижу — тень промелькнула. А это моя Верочка куда-то торопится.
Я за ней:
— Постойте, Вера Афанасьевна, куда спешите? Не хотите отдохнуть, посидеть вдвоём? У меня комната есть — отдельная.
Остановилась она, на меня смотрит, как на заградительный знак. Вот вроде ехать надо, а этот стоит, мешает.
— Простите, — говорит, — Дмитрий Александрович. Не могу задерживаться.
— Да постойте, — я ей. — Неужели минуточки нет? Что за дела такие важные?
Хотел её за руку взять, она руку вырвала:
— Не могу, Дмитрий Александрович. Простите…
И убежала.
Остался я под лестницей в недоумении. Что значит — не могу? Наверное, у неё сегодня день неподходящий. У девушек бывает.
Что говорить, расстроился немножко.
— Что, — женский голос за спиной, — не везёт нынче, господин охранник?
Обернулся — а это тётенька-служанка, которой сороковник. Стоит, на меня смотрит — жалостливо так.
— Всё в порядке, — отвечаю. Ещё я тётенькам не жаловался. — Бывает.
— Вы не обижайтесь на неё, — она мне по плечу ладонью поглаживает, пылинки стряхивает. — Мы, слуги, люди подневольные. Судьба такая у нас, что поделать. А если хотите…
Она придвинулась ко мне поближе, прошептала:
— Если что, вы ко мне приходите. Уж я вам помогу печаль унять. Не пожалеете.
Чего? Это то, о чём я подумал?