Стена
Шрифт:
Контракт курьера -- эти два слова никак не выходили у Александра из головы, проедая в его усталом и замёршем мозгу глубокую плешь. Эти улыбчивые лица Коли и Вольфганга, когда он поставил свою почеркушку сначала под заявлением об устройстве на работу, а затем и под приложением к нему, это радость на лице затащившей его туда Настасьи -- почему? Он так хотел отыскать хоть какой-то подвох в их предложении -- но так и не смог: слёзы вдовца, потерявшего свою семью, совершенно затмили ему разум. Гнев, радость, страх, возбуждение, презрение, печаль -- чувства к своему собственному поступку все смешались в его голой, продуваемой ветрами голове, превратив мыслительный аппарат в подобие взбитых сливок, только-только выдавленных из баллончика на сладкое пирожное, украшая, маскируя то, что
– - Мам, Ксюш -- я дома!
Щелчок ключа в замке -- и мокрую от снега голову сразу обдало приятное тепло: он и вправду дома. Откуда-то из закоулков квартиры, весело размахивая ручонками, выбежала непомерно счастливая Ксюша и в этот раз старший брат по-настоящему рад её видеть.
– - Привет!
– - Привет, Ксю -- довольно скидывая с себя куртку, снимая перчатки, ответил Саша на писклявый голосок своей сестры -- А мама где?
Но не успела Ксюша сказать и слова, как из его комнаты показался знакомый силуэт.
– - Саша! Ну наконец-то -- слава Богу, пришёл!
Несоразмерно ситуации беспокойное выражение лица мамы сразу погасило возникшую было на лице её сына улыбку.
– - При-привет, мам...
– - тихо, неуверенно ответил он.
– - Где ты был? Мы тебя уже искать собирались!
– - сразу затараторила мать, -- Занятия три часа назад закончились, а ты только пришёл: что случилось? С тобой всё нормально? Всё хорошо?
– - Тихо, тихо, тихо! Успокойся, мам -- недоумевающе уставился на неё Саша и тут же заметил: под глазами у женщины виднелись характерные для полуночников синие мешки. Лицо мамы выглядело ужасно встревоженным, а худые руки её так сильно сдавили телефон, что казалось, что дешёвая трубка вот-вот сломается пополам.
– - Могла бы просто позвонить -- в голосе парня появилась вина.
– - Да я звонила, и не раз! Всё время вне зоны доступа.
Удивлённо вытаращив глаза, Саша достал из кармана телефон, но вместо экранной заставки увидел только чёрный экран. Даже не включая мобильник, подросток тут же всё понял: проклятая кнопка выключения -- опять сработала в кармане.
– - Выключился, наверное, случайно -- робея, пробормотал он.
– - Да ещё и деньги не взял. Я же просила: возьми ты -- для того работаю!
– - никак не успокаивалась его до смерти перепуганная мама, -- И как же ты -- без подарка пришёл?
Нотки растерянности, стыда и вины в лице матери добили защиту, выстроенную братом Ксюши: кажется, он влип. Даже если Лёша не сдал его, а Саша был уверен, что друг его не выдаст, те двести тысяч, которые он постеснялся взять у неё, раскололи его наверняка. Эта мамина грусть за то, что он нарушил первую заповедь хорошего гостя, задевала его за живое. Так хотелось просто убежать от этих виноватых глаз самого родного ему человека, что сердце обливалось кровью за то, что он заставил её хотя бы на минуту заволноваться.
– - Послушай, мам...
– - тихо, еле слышно выговорил Саша, повесив нос, -- У меня есть для тебя новость.
Женщина ухватилась за сердце и чуть заметно пошатнулась.
– - Умер?
– - Что? Нет!
– - почти сразу догадавшись, что она о брате Лёши, поспешил заверить её Александр, -- Просто... Дай мне только раздеться и... помыться. А то устал ужасно.
Слова старшего сына успокоили женщину, но не намного -- по крайней мере ответила она ещё беспокойно.
– - Ну... Ну хорошо. Тебе ужин делать?
– - А что, уже время ужина?
– - удивился Саша и посмотрел в окно: и правда -- затянутое облаками небо уже окрасилось в глубокий синий цвет.
– - Ну обед просто уже прошёл, а до ужина час остался...
– - Хорошо, спасибо -- спокойно сказал он и принялся дальше раздеваться.
Кое-как отодрав от себя пропитавшуюся потом, противно
Едва тёплая, почти ледяная вода сотнями огненных, режущих с мороза струек сразу окатила его голову и тело, плохо, кое как, но смывая всю налипшую на них грязь -- он и сам был бы рад сделать погорячее, но нагреватель за стеной был просто не в силах был выдавать достаточно воды, а с последним витком роста коммунальных платежей любители принимать ванну или душ погорячее запросто могли влететь в копеечку. Медленно промерзая до костей первые две минуты, уже после Саша понемногу привык к температуре и даже начал мылить свою голову. Обычно он старался это делать как можно быстрее, но сегодня что-то не давало ему спокойно отмыть свою шевелюру. Вцепившись слишком крепко в свои растрепавшиеся от ветра патлы, Александр почти не заметил, как дёрнул себя за волосы, а когда разжал руку, то увидел в ладони штук десять-двенадцать тёмно-русых луковиц. Тонкие, хилые, им было тяжело расти на скудной, бедной почве -- а теперь, оставшись в его руке, они совершенно беззащитны перед жестоким потоком воды, медленно, но верно вымывающим их из ладони.
Наблюдая, как мутная жижа с ошмётками пены уносится в сливное отверстие, Саша думал и не находил объяснения простому факту: всего каких-то три дня назад он знать не знал Настасью, тихо-мирно радовался, что эта рыжая ведьма больше никогда не появится здесь, страшно боялся Стены и искренне, вместе со всеми ненавидел людей по ту сторону -- предателей Родины. И вот -- всё уже перевернулось с ног на голову: за эти три дня он успел побывать в Южном Саратове, узнать, насколько в том городе всё по другому, что их Север -- далеко не райский уголок в сравнению с Югом, а скорее даже наоборот -- совсем наоборот!Ложь, ложь, ложь -- грязь этого слова выворачивала Сашу наизнанку. Невыносимый смрад пропаганды, лживых обещаний правительства -- и как он сам не понял? Почему этого никто не заметил? Как позволили запудрить себе мозги? Всё же было совсем иначе: из города могли спокойно уехать, даже из страны -- пусть не все, но многие! Жить, где хочется, а не там, где зарегистрирован. Не было границ, не было этих толп военных -- не было всей этой войны с невидимым, несуществующим врагом. А сейчас все боятся даже сфотографировать что-то не то, всерьёз опасаясь загреметь в кутузку на пятнадцать суток. Случайно пойти не туда, куда можно, сказать не то, что положено... В голове его снова мелькнули слова Настасьи:
"Тебе нравится жить в своём Саратове? Тебе там... хорошо?"
Вот что она тогда имела в виду -- город, в котором тебе не будет страшно жить. Город, где ты будешь свободен, пока не лишаешь свободы кого-то другого: за всё время их ночной вылазки в Азовскую Республику Саша ни разу не видел никого, кто мог бы спросить у него документы. В банке, на улице, в офисе "Ангелов Фогеля" -- не считая того психованного немца, все были с ним вежливы и доброжелательны. Где они, те "клешни американской машины убийства", что так усиленно рисуют в новостях? Там не страшно ходить ночью, не страшно говорить на любом языке, не страшно даже подойти к Стене -- а попробуй сделай это здесь, в России! В городе больше нет войны: те "трущобы", о которых так непрестанно твердят власти -- откуда они их взяли? Да там в один квартал вложили столько, сколько не вкладывали в целый город здесь! Там просто не знают понятий, как "военное положение" и "комендантский час". Здесь азовчанам приписывают то, о чём подавляющее большинство из них узнало только из телевизора или из Интернета, без купюр и колпаков. А иногда и тем, кто решил по каким-то причинам остаться там, где жил и вырос -- в конце концов, он сам такой! Он любит свою семью и пожелай мама с Ксюшей остаться тут, приди сюда войска, он бы их тоже не бросил! И снова Тася была права: