Стигма

Дум Эрин

Я рассказывала, как будто это не моя история, а чей-то дневник. Я не ощущала ее своей в той степени, в какой пережил ее мой отец. Бывает, путь начинается с отброшенного носком ботинка камушка, а заканчивается каменным обвалом, и, возможно, не всегда виновата судьба, если рано или поздно что-то рушится. Некоторые дорожки обрываются, даже толком не начавшись.

– Он появился снова, когда мне было шесть. – Слабый голос, глаза, затерявшиеся в прозрачной воде стакана… Я доставала из глубин памяти этот момент как первое настоящее воспоминание, которое у меня осталось. Не о нем – о маме, которая

сияла от счастья. – Мы встретились в Филадельфии. Не помню, чтобы она когда-нибудь была счастливее, чем в тот день. Он поднял меня в воздух и закружил. Я не понимала, кто этот господин, благодаря которому мама так красиво улыбалась. Наверное, он хороший, раз в его компании она так весело смеялась, думала я… – Я погладила пальцами стекло стакана, сдерживая резкую усмешку. Я помнила маму красивой и сияющей изнутри, но в то время я не понимала, что все дело в любви. – Мама надеялась, что он станет часто приезжать, а однажды явится и предложит жить вместе, стать семьей. Но он так этого и не сделал.

Голос дедушки был каплей цвета в акварели моей памяти. Он говорил маме, чтобы она поскорее выкинула из головы этого эпизодического героя в ее жизни, голодранца и неудачника, и что он, ее отец, позаботится о моем колледже. Но у нее ничего не получилось. Она никогда, никогда не переставала его любить.

– Через четыре года он снова объявился. – Я прищурилась, вспоминая то время. Мне было около десяти, но все события очень четко запечатлелись в памяти. – В его жизни произошли перемены. Он нашел работу в страховой компании в Филадельфии, поэтому часто приезжал к нам в гости, приносил подарки и целовал маму в раскрасневшиеся от волнения щеки.

– Они спали вместе? – спокойным тоном спросил Андрас, и я на секунду сбилась с мысли.

– Не знаю.

В моих воспоминаниях Брайан был улыбчивым, приветливым человеком, который, уходя, не оставлял после себя пустоты. Я не воспринимала его как своего папу, потому что он проводил со мной слишком мало времени, чтобы вызвать во мне те же чувства, что я испытывала к маме. Чем больше я думала о том, что же на самом деле к нему чувствую, тем яснее представляла себе запыленное, пустынное… ничто.

– Он присылал нам деньги, устраивал пикники по выходным. Со стороны они с мамой казались парой, судя по тому, как звонко она смеялась. Он делал ее счастливой, наполнял ее светом, но всякий раз уходил. Думаю, он действительно испытывал к ней теплые чувства, считал ее другом, а не только матерью своего ребенка. Они повзрослели, и их пути давно разошлись, но он не переставал по-своему ее любить. Однажды он позвонил и сообщил, что у него есть замечательная новость. Мама сразу засияла. Когда она положила трубку, ее глаза блестели от несказанной радости, переполнявшей сердце. Она прихорошилась и надушилась к назначенному часу, будучи уверена, что знает, какую сказочную новость он наконец собирается сообщить. Она витала в облаках до тех пор, пока он не подошел, не взял ее за руки и не сказал, что влюбился в одну замечательную девушку и сделал ей предложение.

Любовь может разбить душу.

Поначалу любовь – нечто столь маленькое и незначительное, что ты не замечаешь, как впускаешь ее в себя. Она милая, как щенок, но потом вырастает и заглатывает тебя всю

целиком, и у тебя нет сил защищаться, потому что у нее глаза того, кого ты любишь, и она уже забрала у тебя все, даже промежутки между вдохами и выдохами.

Мама лелеяла ее в себе многие годы, делилась с ней своими мечтами, песнями и надеждами. И когда она отвернулась от нее, у нее ничего не осталось.

– Почему ты не попросишь у него помощи?

Я встретилась с Андрасом глазами. Он снял куртку. Рукава рубашки были закатаны до локтей. Я смотрела на него с горькой искренностью, которой меня научила жизнь.

– Потому что тому, кому ты не нужен в радости, ты не нужен и в горе.

Нет, в моем взгляде никогда не будет очарованности, мечтательного желания найти сказку в чьих-то глазах. Я научилась ничего не ждать, не истекать кровью от сердечных ран, а зашивать их, чтобы ничего не чувствовать.

– Он не собирался нам помогать. Он ничего ради нас не сделал. И перестал присылать деньги, когда узнал, что мама тратит их на вещества.

– И несмотря на это, ты на него не злишься… – Андрас пристально посмотрел на меня, как будто я была нелогичным созданием, поведение которого выходит за рамки общепринятого поведения.

– Злятся те, у кого на это есть время, а у меня его никогда не было.

Жизнь порой не оставляет места для ненависти или жалости к себе.

Да, многие живут в счастливых полных семьях, но это не моя история.

– Мы любим так же, как любили нас, – призналась я, – и ненавидим так, как нас научили ненавидеть.

Я знала, что не изменюсь. Я с недоверием относилась к мужчинам. Для мальчиков моего города я стала главным персонажем жестокой игры, если не сказать – кровавой бойни. Надо мной насмехались, меня сторонились, жалели или вожделели – в зависимости от обстоятельств. В их глазах я была неопрятным, мрачным созданием, беспризорным подростком в несвежей одежде, чья мать, видимо, продавала себя за полтаблетки в грязном углу под мостом.

В моей жизни только один человек смотрел на меня совсем другими глазами: племянник Тома.

Его звали Мэтью. Он приехал в наш город, потому что за лихачество на машине одноклассника его отстранили от занятий, родители сильно на него разозлились и отправили в ссылку к дяде. Он прожил у него несколько месяцев, время от времени заходя в казино, где я отчаянно пыталась заработать несколько банкнот, убирая со столов и намывая пол в коридорах. Мне тогда исполнилось семнадцать.

Я помнила его карие глаза, его запах – смесь крема для бритья и сладкого пота, его торопливые, теплые руки.

Когда он прикоснулся ко мне в неоновом свете туалета с голыми стенами, я закрыла глаза и представила, что я – это не я.

Что эти ладони, огрубевшие от зернистого дешевого мыла, которым я, сдирая кожу, натирала руки после того, как убирала мамину рвоту, не мои. Это не от меня пахнет лекарствами и чужой страшной болезнью, которая в каком-то смысле заражала и убивала и меня тоже.

Я не разрешала Мэтью трогать грудь: боялась, что он дотронется до шрама под ребрами, что равносильно прикосновению к душе, а в тот момент мне не хотелось думать о незаживающих ссадинах, которые обязательно напомнили бы, как мне плохо.