Стигма
Шрифт:
Зная путь, я без промедления добрался до комнаты Олли и, оказавшись перед дверью, медленно приоткрыла ее.
Просунула голову в щель и увидела тускло освещенную детскую с задернутыми белыми шторами и жалюзи в полосках солнечного света. Сквозь прутья кроватки я увидела маленькое тельце и повернутое ко мне личико девочки. Укрытая по плечи одеялом, она спала, прижав кулачок к губам.
Олли была похожа на куклу: густые ресницы, румяные щечки, медные кудри у маленьких ушей, похожих на ракушки. Я впервые видела ее спящей, и мне вдруг
Я шагнула в комнату, наблюдая за ней, как за маленьким зверьком в естественной среде обитания. Переступила через раскрытую книжку-игрушку и осторожно приблизилась к кроватке, изучая похожую на сверток фигурку Олли. Она дышала ровно; прижатая к матрасу пухлая щека придавала ей забавное выражение; на ней была нарядная красная пижама в горошек, которую Кармен, должно быть, надела на нее по случаю сочельника.
Олли, конечно же, еще не знала, что такое сочельник. И от мысли, что ей не с кем провести этот день, у меня кольнуло в груди.
Где опять носило Андраса? Почему он так часто оставляет девочку одну? Разве он не мог провести с ней хотя бы эти праздничные дни?
Он сказал, что равнодушен к Рождеству, что в детстве в его доме не было места для подобных вещей. Оставалось только догадываться, что он имел в виду, но его отношение к праздникам явно отражалось на жизни маленькой девочки, которая проведет сочельник в ожидании брата.
Погрузившись в печальные мысли, я протянула руку и поправила шерстяное одеялко, чтобы прикрыть высунувшуюся ножку. Я сделала это осторожно, но Олли все равно меня почувствовала: что-то тихо пробубнила и пошевелилась, вынудив меня отдернуть руку.
Затаив дыхание и надеясь, что она не проснется, я попятилась – и наступила на книжку-игрушку. Из картонной страницы зазвучали звуки фермы, и веселый голосок пропел: «А вот Аттила, собачка Билла! Гав-гав!»
Маленькие зеленые глазки Олли медленно открылись. Ее затуманенный сонный взгляд проскользнул сквозь белые прутья. Она несколько раз моргнула, прежде чем сосредоточиться на мне, а когда наконец отчетливо увидела меня с распущенными длинными черными волосами, ее глаза внезапно оживились. Следующим этапом стало узнавание: она что-то пролопотала и приподняла головку.
– Ола!.. – пробормотала она, невнятно произнося звук «л», который она пока не могла выговорить.
Я огляделась, словно загнанная добыча, и она села.
– Нет-нет-нет… – Я протестующе помахала руками. – Не вставай, ложись обратно. Спи!
Она протянула ко мне маленькие ручки, а затем попыталась встать на ножки, чтобы выбраться наружу.
Я запаниковала.
– Ложись! Ложись… на матрасик! – приказала я, подходя к кроватке.
Ее лепет стал более настойчивым, она протянула ко мне раскрытые руки, прося ее выпустить.
– Учки… учки…
Эти жесты требовали контакта, милые глаза, еще влажные от сна, смотрели на меня так, словно не было ничего более естественного и более важного на свете, чем ее желание оказаться
– Ладно-ладно, уговорила. Только веди себя хорошо!
Я пожалела об этих словах сразу, как только их произнесла. Олли выжидающе смотрела на меня, растопырив пальчики, а я с опозданием подумала о том, что можно было бы попробовать отвлечь ее этой чертовой музыкальной книжкой и сбежать в гостиную. Может, она не заметила бы…
Наконец я глубоко вздохнула, набралась смелости и неуверенно просунула руки ей под мышки. Олли оказалась довольно тяжеленькой… Убедившись, что держу ее крепко, я подняла ее, как кошку, и опустила на пол. Олли взвизгнула от восторга. Вместо того чтобы согнуть ноги и сесть, она осталась стоять, ухватившись маленькими ручками за рукава моего свитера. Рискуя получить сердечный приступ, я снова подняла ее и, удерживая на вытянутых руках, как горячую картофелину, быстро опустила в манеж, прямо в кучу игрушек.
От напряжения дыхание сбилось.
– Вот так…
Сердце колотилось в груди, на лбу выступила холодная испарина.
Вся эта ситуация меня сильно напрягала.
– М-м-м… – жалобно протянула Олли и шлепнулась на попу.
Эта сетчатая штука определенно была слишком мала для нее, ведь она уже умела ходить.
– Только чур никаких жалоб, – пробормотала я, кое-как возвращая себе самообладание. – А теперь… играй! – как можно более веселым голосом сказала я, ободряюще махнув рукой, но Олли просительно смотрела на меня, свесив ручки с борта, словно арестантка.
Маленькая хитрюга!
Она ждала, что я снова ее возьму, посажу к себе на колени и признаюсь в любви нежным голоском, а когда она поняла, что я не собираюсь ничего этого делать, то взвизгнула и надула губки.
Чудесно…
– Посмотри, какая миленькая, – сказала я, надавив пальцем на плюшевую божью коровку. Ее носик засветился красным, а из пушистого живота вырвалась веселая примитивная песенка. Насупленная Олли недоверчиво посмотрела на игрушку.
– Хочешь… печенье?
Боже, она ведь не собака, а маленькая девочка, которая, возможно, просто хотела внимания, хотела, чтобы я держала ее на руках или отпустила свободно ходить по дому. Хотела всего того, что я не знала, как ей дать.
– Не… – недовольно протянула она. – Не, не, не…
Олли проглотила всхлип, когда я сунула ей в рот соску, висевшую у нее на шее. Смущенное выражение на лице у девочки быстро сменилось хмурым, когда она поняла, что я только что заткнула ей рот, и, прежде чем выплюнуть соску, она посмотрела на меня с неудовольствием и стала похожа на своего брата.
– Зря я взялась за это дело…
Я потерла лоб, сдерживая жест раздражения. Совершенно ясно, что няня из меня никакая. Какого черта я согласилась на эту авантюру? Я села на пол, прислонившись плечом к манежу, а Олли молча наблюдала за мной, пока я подтягивала колени к груди и обнимала их руками.