Стигматы
Шрифт:
Ее предупредила свинья, хрюкавшая в грязи во дворе; она была лучше любой собаки, ее пронзительный визг давал знать, что во дворе чужак. Она услышала, как кто-то вошел через заднюю дверь. У нее перехватило дыхание, и пальцы ее сжали костяную рукоять ножа. Не то чтобы это ей помогло: от ножа мало толку, если ты не готов его применить.
— Не бойся, — сказал он, улыбаясь.
Она вспомнила, как в последний раз церковник появился в ее доме без приглашения.
— Я вас не боюсь, — солгала она.
Он снял свой плащ, положил
— Тебе следовало бы бояться. Большинство в этой деревне меня боятся.
— Нет, они вас презирают. Это другое.
Улыбка сошла с его лица. «Почему я не могу держать свои мысли при себе? — подумала она. — Насмешки над ним только все усугубят. Я здесь одна и знаю, что он пришел сюда с одной-единственной целью, а может, и с двумя, если собирается еще и причинить мне боль. Прикуси губу, девочка, и покончи с этим».
Он наклонился вперед.
— Ты кем себя возомнила, так со мной разговаривать? Положи нож.
— Почему, думаете, я могу вас им пырнуть? Может, и пырну.
— Положи, — повторил он.
Она положила нож на стол.
— Я могу уничтожить тебя. Тебя и всю твою семью.
— Во имя Божье?
— Во имя любого, какое выберу.
— Что вы хотите?
— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал он.
— И что потом? Если вы это получите, вы оставите меня в покое?
— Посмотрим. — Он встал и обошел скамью, загнав ее в угол. Его сутана была мокрой, и шерсть воняла. Он поднял подол своей рясы, не сводя с нее глаз. Фабриция вздрогнула.
— Смотри, — сказал он. Опухоль на его бедре была отвратительна, огромный распухший кусок плоти, багровый в центре, как синяк. Фабрицию подташнивало. Она отвернулась.
— Исцели меня, — сказал он.
— Что?
— Положи на меня руки, как ты сделала с Бернартом.
— Я ничего не делала Бернарту. С ним и так все было в порядке. Я лишь помогла ему подняться.
— Все знают, что ты сделала. И твой отец тоже. Его люди клянутся, что он был при смерти, когда его принесли сюда. Что ты сделала? Может, у тебя есть особая молитва? Или ты видишь дьяволов?
— Я ничего не делаю, — повторила она. Она осмелилась бросить еще один взгляд на его пораженную недугом ногу. Зрелище было столь уродливым, что ей стало его почти жаль. — Вам больно?
— Пока нет, — ответил он, но она поняла, что он боится, что скоро будет.
Она протянула руку, помедлила. Даже в шерстяных рукавицах она содрогалась от мысли прикоснуться к такому.
— Что, я слишком грязен, чтобы ты ко мне прикоснулась? Сделай для меня то же, что и для Бернарта! Ну? Калеку ты тронула, а меня не тронешь?
Фабриция обхватила ладонью этот нарост. Кожа его была бледной, с грубыми волосками, а сама опухоль напоминала желе на свином сале после варки.
— Давно это у вас? — спросила она.
— Я впервые заметил это перед праздником
Она положила на него руку, закрыла глаза и вознесла молитву своей даме.
— Я что-то чувствую, — сказал он. — Что у тебя там под перчатками? Покажи. — Он схватил ее за запястье.
— Вы хотите, чтобы я вас исцелила, или нет? Тогда отпустите. — «Зачем я ему это сказала? Неужели я и сама начала верить в эти россказни?»
Он отпустил ее руку и оглядел комнату, словно что-то искал.
— Ты это чувствуешь? — спросил он. — Пахнет лавандой. Ты что, рубила травы?
Фабриция тоже это заметила, в тот самый миг, как положила руку на священника. Она заглянула в угол, чтобы посмотреть, нет ли там дамы в синем.
— На что ты смотришь? — спросил он.
— Ни на что. Вам пора идти.
— Ты думала, что-то увидела! — сказал он, словно поймал ее на лжи.
— Нет. — Он опустил свою сутану. Что за выражение было на его лице — страх, отвращение или надежда? Возможно, все три вместе. Одним змеиным движением он выхватил нож и вонзил острие в деревянную скамью между ее рук. — Если это не сработает, я вернусь. Не выставляй меня дураком во второй раз. Марти никогда не забывают оскорблений.
— Только никому об этом не говорите, — сказала она.
— Наш маленький секрет? — Он снял свой плащ с очага и накинул его. — Молись, чтобы я поправился. Ради себя, если не ради меня.
XXII
Добрые люди поднимались на холм по узким улочкам Сен-Ибара. Люди выходили из домов и преклоняли колени, когда они проходили мимо. Все уже несколько дней знали, что они придут. Мать байля и старый Гастон умирали, и оба попросили крестить их консоламентумом, чтобы лучше подготовиться к переходу в иной мир. Два священника должны были остановиться на ночь в доме ткача Понса — честь, которую он яростно оспаривал у трех других жителей деревни.
Ни один священник-еретик не мог остаться незамеченным, а уж тем более Гильем Виталь. Он был высок и угловат, и походка его выдавала человека, бесстрашно шествующего навстречу своей гибели. Он был чисто выбрит, и его длинные черные волосы ниспадали на плечи. Она представила, что, возможно, так выглядел бы Иисус, будь в нем испанская кровь. Его спутник был на голову ниже и спешил, чтобы не отставать от его длинных, размашистых шагов.
Оба они были в длинных черных рясах с капюшонами, цвета траура, в знак своей скорби о том, что оказались в мире Дьявола. На шнурке на шее у них висело Евангелие от Иоанна, единственный священный для них текст. Поднимаясь на холм, они опирались на длинные посохи.