Страж-2
Шрифт:
Карандаш сломался. Бурштейн отбросил его в сторону и потер лоб руками.
— Так, хорошо… — задумчиво произнес он и отпил большой глоток кофе.
— Вполне возможно, что как раз он и есть жертва.
— На всякий случай я собрал о нем кое-какие сведения…
— Правильно, Уосо.
В этот момент зазвонил телефон. Бурштейн поднял трубку, некоторое время слушал, а потом посоветовал говорившему обратиться к одному из дежурных детективов. — Ну, а как насчет дела, о котором я говорил тебе вчера?
— Его нет, — смущенно пробормотал помощник.
— Что?!
— Я проверил везде, где
— И что, о нем нет даже упоминаний в каталоге?
— Как раз в каталоге оно есть. Название занесено в компьютер. Но самого дела нет. Или его по ошибке переложили куда-то, или оно просто украдено. Я на всякий случай проверил, не осталось ли копий каких-нибудь материалов… Но здесь тоже тупик.
— Черт побери! — Бурштейн с досадой стукнул кулаком по столу. — Только этого еще не хватало! Проверь еще раз все, что можно. — Он нервно зашагал по кабинету. — А что слышно с ордером на обыск?
Уосо торопливо положил в рот пластинку жевательной резинки.
— Я говорил с прокурором округа. Но для тог, чтобы получить такой ордер, надо представить что-то более убедительное, чем догадки…
— Ясное дело!.. — Бурштейн тоскливо посмотрел на улицу через зарешеченное окно. Вид из окна был на редкость унылый. Край замусоренного двора и стена соседнего дома мышиного цвета. Он снова повернулся к сержанту, — Мне надо еще раз тщательно все обдумать.
— Хорошо, я буду рядом, — ответил Уосо и вышел из кабинета.
Бурштейн достал новый карандаш, сделал какие-то записи, потом резко схватил телефонную трубку и стал медленно набирать номер. Сперва слышались громкие помехи на линии, а потом раздались длинные гудки.
— Для меня, конечно, твой звонок был приятной неожиданностью, — врастяжку говорил бывший старший инспектор Томас Гатц знакомым низким гнусавым голосом, который слегка раздражал Бурштейна. — Так сколько же мы с тобой не виделись? — Внимание Гатца было целиком сосредоточено на, бесстрастном лице его собеседника.
— Год, — тут же ответил Бурштейн, не обращая внимания на шум в переполненной закусочной, куда они зашли Побеседовать. — А может, и больше.
Гатц посмотрел в тарелку куриного бульона, которую ему только что принесли, и шумно вздохнул. Он был крепким коренастым мужчиной невысокого роста с резкими чертами лица. Отличали бывшего сыщика чуть припухшие внимательные карие глаза, длинный нос с шишкой на переносице и неестественно тонкие, почти бесцветные губы. А еще он постоянно носил старый фетровый котелок, который удивительно шел к его плотной, слегка сутулой фигуре. На рубашке Томаса Бурштейн сразу же заметил многочисленные сальные и кофейные пятна, К тому же Гатц умудрялся просыпать на нее пепел с сигары, которую беспрерывно держал во рту.
— Год — это слишком много для таких старых друзей, как мы, — саркастически хмыкнул и покачал головой Гатц. — Значит, у тебя, сукин сын, опять возникла проблема, которая тебе не по зубам, раз ты удосужился вспомнить обо мне. Я угадал?
— Можно сказать и так, — обезоруживающе улыбнулся Бурштейн.
— Как? После всего, чему я тебя научил, у тебя еще
— Конечно, вы научили меня многому, и я вам за это весьма признателен… Но в нашей практике бывали случаи, которые даже вас ставили в тупик, помните?
— Ну, таких было совсем немного! — хвастливо отмахнулся Гатц.
Бурштейн с сомнением хмыкнул.
— Ну, а как у вас вообще дела? — поинтересовался он. — Чего вы достигли с тех пор, как перестали ловить убийц?
— Очень немногого, — вздохнул Гатц. — Но я ведь, по совести, никогда и не был готов к отставке… Конечно, в мире много интересных занятий и хороших профессий, но мне всегда хотелось работать только в полиции. Ты знаешь, временами мне даже снится, что я опять работаю в нашем отделе…
— А почему бы вам, в самом деле, не устроиться снова в полицию? Хотя бы на неполный день…
— Ну уж нет! Я уже нашел свое место. Теперь я работаю ночным сторожем. Всего три смены в неделю, в фирме «Кон-Эдисон». Работа, конечно, не пыльная, но, честно говоря, скучноватая. Но ты же знаешь, что для человека, которому стукнуло шестьдесят пять, большого выбора уже нет, так что приходится довольствоваться этим.
Бурштейн хотел как-то приободрить старика и начал бормотать всякие сочувственные слова, но тот сразу же остановил его:
— Закрой клапан! Больно нужно мне твое сострадание!.. Неужели ты думаешь, что я нуждаюсь в соболезнованиях лысого легавого еврея, у которого сварливая жена и хронический геморрой?
— А у вас и его нет, старый пердун! — прыснул инспектор.
Гатц показал своему воспитаннику язык, и они оба добродушно рассмеялись.
— Нет, серьезно, как ваше здоровье? — спросил Бурштейн. — По-моему, неплохо… Гатц кивнул.
— У меня только артрит, который донимает иногда в плохую погоду. А кроме этого, все вроде бы в полном порядке. К тому же я ведь занимаюсь каким-никаким делом, и это помогает мне держать себя в форме. Но вообще-то теперь у меня много свободного времени… По вечерам, когда нет дежурства, я частенько хожу в кино на старые фильмы. Кстати, недалеко отсюда есть кинотеатр, где крутят допотопные ленты. За один вечер показывают сразу три картины. Сеанс начинается в восемь, а заканчивается иногда уже за полночь. Вчера, например, показывали «Крылья», «Горбун собора Парижской Богоматери» и «Детство Цезаря».
— По-моему, я эти фильмы даже не видел. И названия какие-то незнакомые…
— Ну ты же всегда был бескультурный, ограниченный остолоп, Бурштейн. Хоть это ты признаешь? — Гатц не стал дожидаться ответа. — И почему я тебя так любил?.. Никогда не пойму. Это останется для меня загадкой на всю жизнь.
Бурштейн засмеялся. Подошла официантка и поставила перед ними две чашки кофе. Инспектор придвинулся к своему бывшему начальнику и сказал:
— А где же я, черт возьми, найду время, чтобы смотреть все эти старые фильмы? У меня ведь двое сыновей, которым еще надо дать образование. И жена, сосущая деньги на хозяйство, как пылесос.