Стрелка
Шрифт:
Кипятить? — Кипяти. На сыром зелёном лесе, от которого лезет во все стороны едучий дым, ещё более усиливающий раздражение голодных, злых, намахавшихся за день веслами, мужиков. Знакомых, малознакомых, совсем незнакомых…
У каждого — свои тараканы.
В такой толпе — индивидуальные тараканы собираются в стаи и перекрёстно размножаются. Чья-то глупость, особенность, просто манера говорить или делать — вдруг распространяется, «овладевает массой». Какое-то время все вдруг начинают говорить при встрече:
– Привет, братан!
И совать кулаком под микитки.
– Чтоб стоял! В соседней хоругви мужик есть. Так он кажное утро пучок съедает. Сказывал — наипервейшее средство!
Глава 313
Через несколько дней эта мода пройдёт. Но пока — прислугу, младших и подчинённых, каждую ночь, через «полосу минного поля», гоняют в лес — искать в темноте эти листики. А там…
За средневековыми армиями постоянно идут волчьи стаи, летит вороньё. На месте стоянки всегда остаётся куча объедков. То, что не сгрызли зубы «лысой обезьяны» вполне сгодиться какой-нибудь мохнатой или пернатой морде.
Падальщики, мусорщики, «санитары леса».
Среди двуногих, кроме птичек, есть и бесхвостые. Только силы у хомнутых сапиенсов — больше, и соображалка — мощнее.
Со стороны глядючи, иной раз, и не отличишь: с какой стороны пограничья — полосы лагерного дерьма проживает конкретная обезьяна. Наша она, или — приблудная. Пока «обезьяна» не начнёт себя «вести». А это уже бывает поздно. Особенно — для слабых и малых. Больных, пьяных, отставших…
Впрочем, и «наши»… бывают странноваты.
Я не люблю толпу. Не так — я прекрасно чувствую себя в толпе. Поймав темп, «музыку» её движения, прохожу её совершенно свободно, «как рыба в воде». Я хорошо знаю, какой это кайф — энергетика толпы. Когда мы все… дружно как один… единым движением… слитным возгласом. Когда все вокруг — тебе рады, потому что ты — один из нас, ты — такой же, чувствуешь — так же, хочешь — того же. Ура! Давай! Вперёд! Шайбу!
А потом вдруг… распоротый карман. Монетой работали — профи затачивают монетку, даже бритву в руки не берут.
Но водятся в толпе и «дилетанты». «Пернатые» — с «перьями». Вдруг над ухом:
– Не дёргайся. А то дружка твоего…
И кивает в сторону. А там — товарищ-лох с выпученными глазами и двумя… «собеседниками». Один из которых чуть отводит моему приятелю полу куртки. Чтобы я видел прижатый к печени лоха «ножичек нулевого размера».
А вокруг — густая толпа кассового зала одного из московских аэропортов, «лихие девяностые» и не одного мента в поле зрения.
– Сумочку отдай.
В сумочке — «северная» зарплата для бригады вахтовиков. Без которой семьям нашим не прожить следующие два месяца. А то и больше: ребятам просто не на что вылететь «на севера».
Как лучше? Утирать потом слёзы новоявленной сиделке у одра больного лоха-калеки, на рождении сына которой недавно отплясывал, или смотреть в глаза десятку голодных женщин, за которыми детишки. Некоторых из которых сам из
Нас тогда спасла чисто глупая случайность: вдруг в аэропорт заявился со свитой кто-то из дерьмократических боссов. И наши… «собеседники» мгновенно рассосались. «Вот оно былО и нету». В толпе… если умеешь — не проблема, в два шага.
Дальше… «бережёного — бог бережёт» — я летал один. Трое суток «в одну харю»… нормалёк, держим. Только к концу — зубы звенеть начинают.
«Один в поле не воин» — русская народная мудрость. В «поле» идут толпой. Идут долго, притираясь и примеряясь друг к другу. Знакомясь, завязывая «паутинки» дружбы и вражды, подчинения и начальствования, взаимопомощи и взаимоненависти. Создавая себе репутацию глупости, трусости, бестолковости… Или — разумности, храбрости, основательности…
Это происходит непрерывно, часто — независимо от твоих осознанных действий, от основных свойств личности.
Вылезал из лодки, зацепился, споткнулся, плюхнулся в воду на виду у всего войска…
– Бестолочь, раззява, шагу ступить не умеет…
Всё — появился повод для насмешек, кто-то из добровольных шутников ещё и подтолкнёт при случае.
– Так он же раззява! Он же с борта завсегда падает! Это ж все знают!
Парень стоит по колено в воде, утирает лицо, растерянно смотрит на своих «боевых товарищей». А те — ржут, тычут в него пальцами. И вёслами, не выпуская на берег:
– Давай, карасик, попляши! Ты ж у нас плясун. А ну-ка — в присядочку! А ну-ка — по речке раком!
Обычно начальники, просто воины постарше, прерывают такие игрища. Хотя бы потому, что вода холодная, в такой поплескавшись — можно заболеть нешуточно. «Небоевые потери» — постоянный бич любой средневековой армии. И не только: уже в наполеоновскую эпоху обычный корпус русской армии терял за кампанию до четверти личного состава. Без каких-нибудь серьёзных сражений.
Судьба Чарльза Гамильтона, первого мужа Скарлетт О'Хара, умершего в военном лагере от кори даже не успев вступить в первый бой, оставившего 17-летнюю вдову с ребёнком на руках — довольно благостна. Корь убивает всего в две недели.
У нас пока потерь нет. А вот чужих утопленников я уже повстречал. Я же говорю: что меня надо не — выручать, а — держать, соратникам стало понятно быстро.
На следующую ночь после обнаружения моего «оборотничества», встали у Дубны.
Ещё один «голядский след». «Dubus» — глубокий. Ещё один «китеж-град». Из крепостей Долгорукого, построенных для защиты Верхней Волги от смоленских да новогородских ратей.
Дубну тумены Батыя выжгли начисто. После татар — столетиями деревушка была, так и не могла подняться. Пока уже в 30-х годах не пришёл «Дмитровлаг», выкопал, закопав 1–1.5 миллиона человек-зеков, канал имени Москвы, Московское море и построил посёлок Большая Волга. А уж после войны сюда перебралась секретная «Гидротехническая лаборатория», которая стала «Институт ядерных проблем АН СССР».