Стриптиз
Шрифт:
– Но прошу не заблуждаться на мой счет, Эрин, – возразил он. – Я могу быть и крутым.
Она взяла его за руки – так она всегда поступала, чтобы предотвратить их нежелательные для себя движения.
– Скажите мне, Джерри, как вы собираетесь повлиять на этого вашего конгрессмена?
Вместо ответа Киллиан покачал головой и, высвободив одну руку, сделал ею перед губами такое движение, словно закрывал замок-молнию.
– Ну ладно. Но вы полагаете, это достаточно эффективно, чтобы заставить вашего таинственного конгрессмена нажать на судью? – не отставала Эрин.
– Я не
Эрин, вздохнув, отпустила его руку.
– Вот в этом и заключается моя проблема, Джерри. Могу ли я верить тому, что вы говорите? Не напрасно ли я буду надеяться на вас? Ведь все, что связано с Анджи и Дэрреллом, – это сплошной кошмар для меня. И я живу в этом кошмаре.
– Понимаю, – ответил Киллиан. – Я просмотрел ваше дело в суде. Оттуда, кстати, мне и стало известно имя судьи.
– Если бы я знала больше, – осторожно сказала Эрин, – я смогла бы тоже что-то сделать.
– Не стоит, Эрин. Я справлюсь сам.
Он не собирался уступать. С кем угодно другим ее уловка прошла бы, но только не с ним. Эрин встала.
– Ну хорошо, Джерри. Сколько времени все это займет?
– Я ожидаю звонка сегодня, во второй половине дня.
– А что, конгрессмены работают по воскресеньям?
– Да, если их карьера под угрозой.
Эрин задержалась в дверях, подыскивая наименее жестокий способ сказать то, что должна была сказать ему.
– Если все получится, если Анджела снова будет со мной... видите ли... я ничего не смогу дать вам, Джерри. Вы должны знать это. Заранее.
– Правильно ли я... Вы хотите сказать, что...
– Вы знаете, что я хочу сказать. Я буду вечно благодарна вам за вашу доброту. Это самое большее, что я могу обещать вам.
– Как я выгляжу? – помолчав, спросил Киллиан. – Раздавленным?
– Самую чуточку.
– В такой ситуации вряд ли кто-нибудь выглядел бы лучше. – Он тихонько, словно про себя, усмехнулся. – Пари держу, что и ваше заведение вы бросите.
– Само собой разумеется. Я уйду оттуда, как только Анджи вернется ко мне.
– Ну, тогда... тогда остается только одно, что вы могли бы сделать для меня. – Он подошел к стереоустановке и порылся в стопке компакт-дисков. – Можно вас задержать еще на секундочку, Эрин? Пожалуйста!
Через несколько мгновений в квартире зазвучал тяжелый рок – «У нее длинные ноги» в исполнении «Зи-Зи Топ». Эрин с шутливой укоризной взглянула на Киллиана.
– Кажется, я знаю, что вы задумали.
– Вы очень против?
– Ладно. Но только один танец, – сказала Эрин. «Урбана свернет мне шею», – подумала она про себя.
В вечер ее первого выступления Эрин дважды вырвало – до и после выхода на сцену. Урбана Спрол отвела ее в сторонку.
– Это все равно что ходить по канату, понимаешь? Главное – не смотреть вниз, тогда все будет в порядке.
Моника-младшая обняла ее и шепнула:
– Это почти то же самое, что выйти в ночной рубашке – разницы не Бог весть сколько.
А Моника-старшая сказала:
– Перестань хлюпать, ради Бога. Там за девятым столиком сидит Бобби Найт!
Примерно через неделю Эрин придумала для себя
Хуже всего поначалу дело обстояло с улыбкой. Эрин была далеко не в восторге от своей новой работы, а потому и улыбка у нее не получалась. К тому же вскоре она заметила, что многие посетители тоже не улыбаются, а просто смотрят – бесстрастно и внимательно, как оценщики на аукционе скота. И снова Урбана дала ей ценный совет:
– С помощью улыбки можно добиться чего угодно!
Эрин послушалась совета и заставила себя улыбаться. Ее заработок не замедлил увеличиться. Мужчины подходили к сцене и совали сложенные десятидолларовые бумажки ей за подвязки или за резинку трико. Многие, оказавшись так близко от нее, начинали нервничать – особенно после того как в процессе сования банкнот их руки касались ее бедер. Эрин постоянно приходилось вспоминать о той доходящей до смешного власти, которую имеет секс над мужчинами: один вид обычной женской наготы мигом превращал многих из них в заикающихся, потеющих от возбуждения идиотов. Однако присутствие Шэда удерживало их от дальнейшей активности.
Эрин понадобилось около месяца, чтобы побороть свою стыдливость. В отличие от некоторых танцовщиц, она никогда не чувствовала себя на сцене по-настоящему непринужденно. Необходимость раздеваться на людях по-прежнему не доставляла ей ни малейшего удовольствия, а выкрики и свист зрителей, вдохновлявшие других девушек, оставляли ее равнодушной. В отличие от Эрин, обе Моники любили эту шумную атмосферу, в которой ощущали себя настоящими звездами. Чем возбужденнее реагировала аудитория, тем более воодушевлялись и они сами. Эрин же не подчиняла себя настроению толпы. Ее властительницей – и ее убежищем – была музыка. Когда пел Вэн Моррисон, Эрин действительно танцевала в луче лунного света.
Но так бывало на сцене стрип-клуба. Танцевать дома у клиента – дело совсем другое.
Тем не менее Эрин не испытывала страха. Мистер Квадратные Зенки в ее присутствии явно становился совершенно беспомощным; вели она ему сунуть язык в электрическую розетку, он сделал бы это не колеблясь. На всякий случай, чтобы еще более обезопасить себя, Эрин поинтересовалась личностью кудрявой женщины, несколько высокомерно взиравшей на них с выполненного сепией портрета, стоявшего на серванте. Как она и предполагала, это оказалась драгоценная матушка Джерри Киллиана, увы, уже покинувшая этот мир. Под пристальным взглядом покойной миссис Киллиан Эрин чувствовала себя как-то спокойнее.