Стриптиз
Шрифт:
Глава 475
Одним из таких «исходников» был Харальд Чернозубый.
Жаль — мужик разумный. И, что нечасто среди нурманов — универсально коммуникабельный. Способен нормально общаться и с русскими поселенцами, и с вадавасами, и с лесовиками-марийцами.
Теперь он торчит у дверей, маковкой под потолок, смотрит на меня настороженно и… пованивает. Честное слово — от него тухлятиной несёт! Может, заболел чем-нибудь… гнилостным?
Так чего ко мне?! — Прямо б к Маре топал.
Точильщик заметил, как я принюхиваюсь, поморщился, махнул
Постояли с поднятыми задницами и принялись, бормоча что-то на своём наречии, разворачивать какой-то тюк. Три слоя дерюги и… Вот оно, блин! — что так воняет!
Аж слезу прошибло. Это уже не «блин», это уже настоящий… факеншит!
— Господин Воевода Всеволжский! Сии мужи добрые есть людишки твои малые, пришедшие к тебе с челобитием на ворогов-татей, кои их селения пограбили, людей побили, скотину угнали… А сиё есть тебе подношение скромное. Не побрезгуй — прими невелик дар. От нищеты их лесной, от темноты да от бедности. Соблаговоли, отец родной, снизойди к нуждишкам малозначащим.
Ишь как… заворачивает! А Точильщик-то… поднабрался слов разных. Поход в Рязань — на пользу пошёл, словарный багаж расширился с одного раза.
Какой переимчивый парень! Может, мне его к халифу багдадскому заслать? Глядишь — и языков по дороге выучит.
Если бы я сам нечто похожее князю Андрею в Боголюбово не заправлял — сильно бы удивился. А так… но есть интересные обороты — надо запомнить.
— Излагай. Внятно.
Точильщик, прикрыв глаза и умильно облизываясь от предвкушения «сладких речей», собрался, было, продолжить своё «верноподданное песнопение», но, взглянув на меня, поперхнулся. И продолжал уже нормальным языком.
Суть простая. Летом Харальд Чернозубый с Еремеем Сенокрадом и командой ходили по речке Линда. Отнесли туда «слово божье», крестили, сняли кроки местности, отобрали боевое оружие, в количестве аж пяти топоров, двух щитов и одной половецкой, вроде бы, сабли. Вытрясли весь не сильно облезший мех диких животных и пару десятков «шумящих коньков» бронзового происхождения. Объяснили насчёт «ограниченной десятины», «сдавайте валюту» и «правильной жизни» под властью Всеволжска.
Мы предполагали ближе к концу зимы послать туда отряд. Чтобы взять эту «десятину» и повторно тряхнуть «мягкую рухлядь»: что туземцы не перестанут промышлять пушного зверя — у меня сомнений не было.
Моя уверенность получила наглядное подтверждение — вонючий тюк развернули. В нём были четыре сырых, невыделанных шкуры рыси. Две побольше, две поменьше. Свежак. Явно — этой зимы.
Прелесть: они совершили преступление — добыли пушного зверя, и пришли им же кланяться! Той же власти, что запретила, запрещённым же — взятку давать! Как к генералу ПВО внезапно прилететь на F-35 — «Дык… ну… В подарок же ж!».
Что сказать? — Россия, твою маман!
Подношение, надо заметить, из недешёвых. Рысий мех идёт на дорогие шубы. Бывают шубы «хребтовые» — из спинок, бывают — «брюшковые» («черевьи» от «чрево»). Рысь — зверь нечастый, да и взять
Когда Девлет Гирей в 1570-х собирал дочке приданное, то просил государя Московского, Ивана свет Васильевича по прозванию Грозный, по дружбе (дружба у них в тот момент была) помочь. Грамотки начинались задушевно: «Друг мой» и «Брат мой».
«Брат» — ибо оба государи, а «Друг» — войны в тот год нет.
Гирей пишет:
«…Великие орды, великого царя Девлет Киреева царева слова наше то. Брату нашему Великому князю Ивану Васильевичу после поклона слово наше и ярлык о любви писан. И только с тобою, братом нашим, дружба и добро толкося станет. У тебя, брата, тысячу рублев денег, четыре добрых шуб собольих, да две шубы рысьих хребтовых, две шубы рысьих черевьих, две юфти, шапок черных горлатных прошу. Дочь у нас есть, выдать на тысячу рублев приказали. Есмя купити шуб и шапок. Только тот наш запрос примешь, гонцу нашему Бору еси дал. А опричь того просим четырех кречетов. И только наш запрос примешь, не затеряешь и которые скверно не скинули, добрых кречетов бы еси прислал. Молвя ярлык написан. Писано декабря второго дня, лета 978».
Иван Васильевич отвечает благостно, запрошенное «другом и братом» — выдает. Но «шуб рысьих черевьих» даже и у него в хозяйстве не сыскалось.
Понятно почему: только что прошло страшное сожжение Москвы 1571 года. Именно этим «другом и братом».
В следующем, 1572 — битва при Молодях. Говорят, что лишь один из десяти людей Гирея вернулся в свои улусы. Русские победили. Удачей, умом, храбростью. И чрезвычайным напряжением всех сил государства.
Так что, шубы собольи и рысьи хребтовые — нашлись. А вот «черевьи»… Извини, «брат» — ты сам всё пожёг.
— Давай про дело. А шкуры… вынеси на мороз. Уж больно они… глаза режет.
Дело выглядело… скандально: на Линду пришёл русский отряд из Городца Радилова. Мытари. Которые потребовали от мари дань. Говорят — «полюдье». Как «испокон веку ведётся». Точнее — лет двенадцать.
Здешние лесовики периодически попадают в данники русским князьям. После походов Мономаха — «бортничали на великого князя». Потом перестали, потом пришёл Долгорукий, поставил крепостицы — снова стали данничать.
«Городец» — название частое. Летописцы называют восемь городов с таким именем в разных местах «Святой Руси». Я уже вспоминал Городец Остерский у Киева, другой Городец выше Твери… Чтобы их различать — названия дополняют. Здесь: «Городец Радилов».
С полвека назад на Мономаховом дворе какая-то девка дворовая родила мальчика. Прозвали ребёнка Радилом и начали воспитывать. Как и множество других «русских янычар».
Родившийся на дворе Мономаха, только что перешедшего в Киев и принявшего Великое княжение, ребёнок вырос в «отрока» в дружине старшего мономашича — Мстислава Великого и перешёл, «по наследству», к его сыну Изяславу Мстиславовичу (Изе Блескучему). Сделал серьёзную карьеру: в 1147 году был послан Изей разговаривать с киевским вече. Но… «обманутые ожидания» — Изя, придя в Киев, был вынужден давать «хлебные места» киевским боярам. В обход своих.