Стриптиз
Шрифт:
— Ты, Сигурд, скажи мне — чего ты хочешь? Прикинем способы, посчитаем цену… Но я тебе — ничего не говорил. А ты — думай. И, пока… давай-ка ещё накатим.
Разговор был беглый, бездельный, шутошный… Но Сигурд — понял. Что он здесь… не нужен.
Мне не нужны выдающиеся люди.
Все слышали? Возмутились, возбудились и обплевались? — Можете покурить и оправиться. А я пока уточню.
«Выдающиеся» в феодальном смысле. Дело не в титулах или длине родословной — в привычке насаждать вокруг себя феодальные порядки,
Способ мышления, стереотипы заставляют, даже неосознанно, стремиться с созданию собственного аллода — наследственного феодального владения. Господин аллода имеет безграничную власть в своих землях. Есть здесь, в средневековье, тип людей, для которых аллод — не мираж на горизонте, а вполне реальная, постоянно манящая цель. Как для лейтенанта — уйти на пенсию в папахе.
Для Сигурда эта цель была частью его души. Он был достаточно умён и осторожен, чтобы не ввязываться в авантюры. Но выбить из него это стремление… — разломать его душу.
Не хочу — мне он вреда не делал. И хорошо бы — «соломки подстелить» — создать условия, при которых он получит желаемое, а мне — ущерба не принесёт. Лучше — пользу.
Особенностью Сигурда было то, что «его люди» — нурманы и примкнувшие к ним — очень медленно растворялись в «стрелочниках». Отделяемые внешностью, языком, верой, обычаем, образом жизни, общим специфическим опытом, они постоянно норовили «слипнуться», общаться между собой, но не с остальными.
«Один за всех и все за одного» — прекрасный принцип. Но в эти «все» они включали только «своих». А не — «моих».
В повседневной жизни это приводило к взаимной неприязни разных групп «стрелочников», к потоку мелких конфликтов, глупых, зряшных ссор. Которые мне приходилось гасить. Предвидеть, не допускать условий возникновения… Думать, просчитывать, тасовать… Тратить своё время и силы.
Зачем мне «головная боль» на десятилетия?
Количество одновременно переживаемых «головных болей» — ограничено. Лучше я эту, долгую — вытолкну, а на её место, каких-нибудь других — загружу.
Я не выгонял Сигурда, не гнобил. Наоборот — увеличивал его свободу. Перспективами Гданьска или Волина.
Я же — фридомайзер! Особенно — под водочку.
Надежды получить аллод на моих землях — у ярла не было. У него хватило ума это понять и не устраивать… негораздов.
Сигурд спокойно согласился оставить Самборину после родов у меня во Всеволжске. Фактически — заложницей. Если бы захотел — именно так бы и подумал, начал бы… буруздить. Не захотел. Не устраивал скандалов при использовании «его людей» в продолжившихся, после установления зимнего пути, походах.
Я уже говорил, что если малые реки снегом заметает по берега, то по большим рекам зимой — самая езда. Гужевые обозы по Волге и Оке, по низовьям Клязьмы и Ветлуги, мы гоняли регулярно. Прихватывали, по мере возможности, и другие речки в округе. Нурманы в этих делах принимали уместное участие.
Идёт
Сигурд выбрал себе такую эмблему. Ну, не львов же! Тот зверь — в гербе его противников в Норвегии.
Что нормальной геральдики ещё в природе нет, что местные в ней понимают не больше, чем в авокадах — неважно. И так всем ясно: к вам, ребята, пришёл пушистый полярный лис. Который омоет лапы в вашей крови.
Здоровенные, пускающие солнечных зайчиков шлемами и наплечниками, «песцы» с обоюдоострым и длинномерным в руках, покрасовались, потоптались, обустраиваясь в сугробе, и интересуются:
— Татысь нюлэс куараос сые юрым нош кин та вераське? (А кто это в здешних лесах таким противным голосом разговаривает?)
Всю дорогу учили. Выучили.
Лесной народ от таких знаний в таком исполнении — дуреет. А тут уже и наш переводчик прибежал, скромненько из-за щитов выглядывает, уместные вопросы задаёт:
— Пудолэсь тазалыксэ? Нош кышноез? (Здоров ли твой скот? А жена?)
Дальше уже можно разговаривать, вести торг, обмениваться новостями и заниматься «приголубливанием». В направлении «Каловой комбинаторики».
«Каловая» — не по цвету или консистенции, а по месту первой публикации — Каловой заводи на Оке. «Выберите любые два из трёх».
Сигурд очень хорошо показал себя, с большой частью своих людей, в битве у Земляничного ручья. Нурманы дорвались до своего любимого дела: сечи в ограниченном пространстве. Бой на засеке, с противником за которым не надо гоняться — сам к тебе прибегает, мечный, близкий, «грудь в грудь» — позволял в наибольшей мере проявить их преимущества: превосходство в вооружение, в выучке, в длине рук и клинков, в силе удара. Бесстрашие и ярость.
Славно бились.
На обратном пути, посреди заснеженной равнины, покачиваясь в седле, едучи рядом со мной, выдирая из усов и бороды сосульки, Сигурд вдруг спросил:
— Думаю, как лёд сойдёт, отвезти жену к её отцу. В Гданьск. Что скажешь?
— Думаю… Если просто отвезти — глупость. Если перебраться в Гданьск и там обустроиться, то… Тебя и твоих людей мне будет не хватать. Но — понимаю. Чем смогу — помогу. И — сразу, и, коль бог даст — и после.
Хорошо, что он не стал затягивать с этим разговором. Потому что мне уже доносили. О беседах, которые он ведёт с разными людьми.
Далеко не все, пришедшие с Тверским караваном, соглашались отправиться в новое «приключение». Кто-то — умер, кто-то — прижился. Но собственно нурманы собирались идти со своим ярлом в новый поход.