Ступени
Шрифт:
На этой улице находилось заведение, которое я неоднократно посещал. Ничто не отличало его от других заведений по соседству. Большинство баров и лавок в этом районе так или иначе были связаны с преступным миром — контрабанда, торговля краденым, проституция. Часто я задерживался в лавках до самого закрытия и видел, как хозяин выходил с черного хода и направлялся к стоящему во дворе сараю. Глухонемой и увечный, я не был им опасен. Наоборот, иногда они давали мне какое-нибудь поручение или несколько монет. Но если я следовал за ними во двор, они тотчас же выпихивали меня в лавку, а из нее — на улицу. Как-то раз я подождал подольше и попытался проникнуть в сарай вместе с другими мужчинами. На этот раз никто не остановил меня, но уже
С порога мне было удобно наблюдать за тем, что происходило внутри. Я увидел множество обнаженных мужчин, которые лежали на спине, образуя круг на полу, так, чтобы их ноги сходились в центре, словно спицы колеса. В центре стояла какая-то женщина и снимала с себя лохмотья. Женщина была толстая и крупная, ее влажную кожу во многих местах покрывали волосы. Женщина держала в руках деревянное ведро с водой, из которого она поливала себе живот и ноги. Она подмывалась, и вода бежала на землю. Мужчины ерзали беспокойно на спине, у большинства одна рука была заложена за голову, а второй они шевелили где-то возле паха. Создавалось такое ощущение, будто женщина — целительница этих сломанных жизнью людей. С каждым всплеском воды нервная дрожь пробегала по телам распростертых на земле мелких воришек и усталых сутенеров. Женщина повернулась к одному из них и уселась над ним на корточках. Мужчина застонал, потом хрипло вскрикнул, приподнялся и сразу же мешком упал обратно. Женщина поднялась и перешла к его соседу, переваливаясь с ноги на ногу, как раздутая жаба, переступающая через торчащий из ила камень. Так, одного за другим, она обслуживала мужчин; те, до кого она еще не дошла, корчились в попытках избавиться от энергии, которая переполняла их чресла. Один за другим мужчины откидывались назад, словно покойники, пытающиеся улечься в узкий гроб. Теперь сарай выглядел так, словно в него складывали погибших и изувеченных в железнодорожной катастрофе. Прохаживающаяся среди тел женщина напоминала сиделку, обходящую больных. Она снова принялась поливать себя. На этот раз плеск падающей на пол воды не вызвал никакой реакции в ответ. Никто не стонал, никто не шевелился.
Иногда маска, под которой я скрывался, становилась опасной. Как-то раз, проблуждав по городу больше обычного, я решил подкрепиться перед тем, как отправиться искать ночлег. Я зашел в одно место, где всегда было полно народу, но в тот вечер бар оказался полупустым. Я заметил несколько знакомых лиц: пару карманных воришек возле входа да кучку местных боссов, шепчущихся за столиком в темном углу.
Угрюмый и пьяный крестьянин у стойки бормотал что-то себе под нос. У стены в тени сидел еще кто-то со стаканом в руке.
Внезапно входная дверь с грохотом отворилась и в помещение ворвалась дюжина полицейских. Несколько полицейских встали, загородив дверь, а остальные, следуя за кухонным мальчишкой, подошли к склонившемуся над стаканом человеку.
Полицейские подняли сидевшего за плечи, а затем стащили его со стула. Тогда я увидел нож, торчавший у мужчины между ребер. На стене темнело пятно крови. Посетители оживленно зашумели. Только в этот момент я понял, что подозрение неизбежно падет на меня. Мне придется объяснять, кто я такой, почему так одет и что здесь делаю.
Если я продолжу изображать из себя глухонемого, меня обвинят в этом преступлении, поскольку я ненормальный и могу убить человека безо всякого мотива. Моя маска заведет меня в ловушку. Но если я попытаюсь прорваться сквозь полицейский кордон, я рискую получить пулю. Я понял, что не пройдет и секунды, как меня выведут на улицу вместе со всеми остальными. Подойдя к стойке, я взял тряпку и поднос с грязными кофейными чашками и спокойной походкой направился на кухню.
Время от времени я пытался найти себе приработок. Как-то раз, когда я трудился подсобником в ресторане по соседству, я заметил, что хозяин сидит
В подвале случилось короткое замыкание; я подошел к столику и попытался знаками объяснить хозяину проблему. Мои глаза поймали взгляд женщины, внимательный и недоверчивый. Я решил сыграть свою роль до конца и ударил себя несколько раз ладонью по правому уху; мужчины, сидевшие за столом, громко захохотали. Женщина покраснела, словно стыдясь за поведение своих спутников, но продолжала за мной наблюдать.
Несколько дней спустя эта женщина вернулась в сопровождении человека, которого я раньше никогда не видел. Был поздний час, и посетители почти все разошлись. Поскольку хозяина в ресторане не было, я подошел к паре сразу же, как только они уселись за стол. Женщина положила левую руку ладонью вниз на скатерть, пальцами правой она задумчиво обрывала заусенцы. Я убрал грязную пепельницу, поправил салфетки и столовые приборы. Мужчина попросил меня что-то принести, и я растерянно пожал плечами, женщина же принялась ему что-то объяснять: очевидно, то, что она видела меня здесь раньше и что я — глухонемой. Мужчина холодно оглядел меня с головы до ног, а потом, когда я стряхнул со скатерти невидимую крошку, успокоился. Женщина нервно комкала носовой платок, очевидно недовольная тем, что я продолжал стоять рядом. Тогда я ушел, на ходу снова похлопав себя ладонью по уху.
На следующий день хозяин подозвал меня и жестами объяснил, что отныне я перехожу на другую работу. Через час один из официантов отвел меня к многоэтажному жилому дому. Мы вошли в лифт и поднялись на последний этаж. Дверь квартиры открыла та самая женщина, которую я видел в ресторане.
Меня наняли, чтобы приводить в порядок квартиру после многолюдных вечеринок, которые регулярно устраивала хозяйка. Еду на эти вечеринки приносили из ресторана, где я служил, а сами вечеринки часто посещали деятели преступного мира. Поэтому я старался держаться подальше от комнат с закрытыми дверями. Я знал слишком много людей, пропавших в этом районе города именно потому, что совали нос куда не следует. Через несколько дней хозяйка привыкла к моему присутствию и к гулу моего пылесоса и обращала на него не больше внимания, чем на скрип половиц или журчание воды в батареях.
Протирая мебель, я тайком наблюдал за отражением лица женщины в зеркале. Изображение разбивалось на части, когда женщина расчесывала перед зеркалом волосы. Когда мне случалось поймать ее вопросительный взгляд, я вежливо улыбался.
Никто меня не тревожил, поскольку работа моя была проста и указаний мне давать не требовалось. Когда моя новая хозяйка по рассеянности порывалась мне что-нибудь сказать, я начинал отчаянно хлопать себя ладонью по уху. Тогда она очень смущалась.
Несколько раз она пыталась подловить меня. Однажды, когда я вытирал пыль, она на цыпочках подошла к пианино и ударила по клавишам. В другой раз, когда я убирал в сервант бокалы, подошла сзади и внезапно крикнула. И в том и в другом случае я даже не вздрогнул. И вот как-то вечером, не глядя на меня, она сделала мне знак следовать за ней.
Придавленная весом моего тела, она впала в полное забытье; глаза ее закатились и глядели куда-то в сторону изголовья кровати. Все ее тело содрогалось от тяжелого дыхания, как будто внутри пробегали невидимые приливные и отливные волны. Ее трясло, она вся колыхалась, как пучок морских водорослей на волнах, изо рта, словно пена, струился поток бессвязных слов. Я чувствовал себя властелином всей этой жидкой стихии, извергшим из нее потоки звуков.
Уже в самом конце она перешла на язык, который я понимал. Она говорила о себе как о фанатике, вошедшем под своды церкви, построенной за много лет до того на руинах языческого храма, как о послушнике, впервые вошедшем в церковное святилище, о том, что она не знает, у чьего алтаря становится на колени и какому богу молится.