Субмарина
Шрифт:
— Это как раз то, чего я делать не хочу… Понимаешь?
Я не отвечаю.
Именно то, чего я делать не хочу. Чтобы ты был мне должен, чтобы кто-нибудь еще был мне должен. Я верю тебе, да, верю. И знаю, что это плохой вариант. У тебя, черт подери, зависимость, и все, верить больше нельзя. Но… ты давно у меня покупаешь, и, даже если я тебе дам сейчас то, зачем ты пришел, я, в общем-то, уверен, что ты вернешься, что ты заплатишь. Но я не хочу этого. Понимаешь? Не хочу бить людей бейсбольной битой, не хочу тушить об них сигареты, ломать пальцы. А как только появляются должники, надо
Я киваю.
Думаю, отвечать не имеет смысла, надо слушать. Но правда в том, что я и не слушаю толком. Думаю только о белом порошке. Чистый диацетилморфин. Думаю, где же он у него тут лежит и сколько? Даст он мне? О боже, пусть даст мне хоть что-то. Пусть говорит сколько хочет, только бы дал мне хоть что-то. Пусть хоть в рот мне помочится, только бы дал хоть что-то.
— Когда-то я, может, и был таким. Жестким был, быстро зарабатывал, может, потому я все еще в деле. Да ты понимаешь, о чем я говорю?
Я снова киваю. Он встает со стола:
— Давай, пошли.
Он неторопливо надевает пальто, поправляет воротник. Машет рукой, приглашая следовать за ним.
— Поговорим по дороге к машине.
Гасит свет, запирает дверь.
Вынимает из кармана пиджака сигарету, успевает сделать четыре затяжки, пока мы обходим здание. И только у машины продолжает:
— Я сейчас еду к одному парню. Спокойненько, без суеты, это новые ребята. Очень хорошая цена. Можешь поехать со мной. Можешь поработать подопытным кроликом. Сделаешь укол.
Я киваю, за укол я поеду куда угодно. Он стоит, прислонившись спиной к машине, новому серебристо-серому «опелю-вектра».
— Нет, ты сначала послушай, на что подписываешься. Черные ничего не понимают в героине. И хрена ли я буду совать туда свой слюнявый палец? Я не знаю, каков он на вкус, не знаю, что они туда намешали. Может, крысиный яд. Я его трогать не буду. А ты будешь. Будешь лабораторной крысой, подопытным кроликом, ты этого хочешь? Сможешь вмазаться. Бесплатно.
Он делает три быстрые затяжки и щелчком отбрасывает сигарету. Я обхожу машину и сажусь на переднее сиденье рядом с ним. Только теперь замечаю детское кресло сзади.
По дороге он повторяет сказанное. Что он бизнесмен, а не барыга. Что есть разница. Что он не стоит у школ на большой перемене, вербуя новых клиентов. Что люди приходят за товаром к нему. И они знают, что им нужно.
Он рассказывает, что когда только начинал, то работал круглосуточно, по пятницам и субботам допоздна. Дома не бывал. Делал деньги. Работал, пока не иссякал поток клиентов, пока не кончались покупатели. Сейчас народ покупает и уходит. Если приходит кто знакомый — хороший знакомый, старые клиенты или нормальные пацаны из черных, — они, конечно, могут остаться покурить, от души, или так, попробовать. Не в том дело, но домой он теперь приходит вовремя. У него жена, двое детей. Он не сидит ночами из-за того, что кому-то невтерпеж.
Внезапно он замолкает, звонит по мобильнику, сообщает какому-то парню, что приходить не надо, он нашел другого. Пусть только приготовит деньги. И снова продолжает говорить со мной. Он бизнесмен, не барыга.
Остановившись
— Напиши имя и адрес.
— Зачем?
— Если ты умрешь, я заберу твоего пацана.
Он ставит машину в переулке к Нёреброгаде. Аккуратно паркуется задом.
Сидим, ждем. Он смотрит на мобильник, опускает стекло, курит, между затяжками высовывая руку в окно.
Смотрит на меня, затем нарушает молчание, объясняет:
— То, что я сегодня покупаю, — это для друга. Или… ну, ты знаешь. Товар сразу отдам.
Я ему верю. За то время, что покупаю у албанца, я видел, как изменился его бизнес. Клиентура теперь делится на два типа. Местные, те, кто всегда у него покупал. Те, кого он знает, кто живет рядом и покупает дурь на выходные, субботу и воскресенье. Или на любой другой день. Смотрят телик, треплются и курят. И новые, новая клиентура. Вроде того парикмахера, который нашел албанца окольными путями; он стал первым. Был на презентации пластинки или чего-то в этом роде. На одном из тех вечеров, где все рассчитывают на то, что у других с собой есть кокс. И вот после одного или полутора граммов обнаруживается, что все пропылесошено, пыли больше нет. После нескольких панических телефонных звонков они вышли на албанца. И все пошло так, как идет и теперь. Парикмахер взял такси в северо-западном направлении и купил весь кокс, какой был у албанца.
Такая картина у меня сложилась из того, что болтал народ, пока я просиживал штаны у албанца в гостиной, уставившись в телик. Пару раз я заставал VIP-клиентов. Молодых людей в дорогой одежде. Как-то раз приходила девушка с длинными ногами и профессиональным макияжем. Им нравится приезжать на Северо-Запад Играть с огнем. Чтобы было о чем порассказать. Албанец хорошо их принимает.
И тут звонит мобильный. Албанец раскладывает телефон, смотрит на номер, но звонка не принимает. Трубка звонит три раза и замолкает. Албанец поднимает стекло, и мы выходим.
Я сижу на кровати. Рука перетянута ремнем албанца. Я здесь единственный, кто сидит. В комнате еще пятеро мужчин. Отрываю фильтр от сигареты, но они говорят, фильтровать не нужно. Героин белый, и теперь мне остается только положиться на их слово, вне зависимости от того, чистый он или нет. Все это мелькает где-то на задворках моего сознания. Где-то на Марсе — так называлась песня, которую я слышал ребенком, сидя на колесе обозрения в луна-парке «Бакен». Сейчас я думаю о пузырящемся в ложке наркотике.
— Интересно, доведется ли вам с Мартином встретиться.
Это албанец говорит, глядя в окно.
Один из пакистанцев смеется Датский у него скверный, приходится напрягаться, чтобы понять.
— Кто такой Мартин, его дружок-педик, э?
Албанец переводит на него взгляд, произносит лишенным выражения голосом:
— Заткнись, обезьяна.
Пакистанец делает два шага вперед, рука в кармане, там может быть нож Другой пакистанец кричит на него, они громко говорят на урду. У албанца скучающий вид, он застегивает молнию на куртке, направляется к выходу.