Судныи? день
Шрифт:
— Я не хороший человек, Лирика. Если бы ты могла сейчас читать мои мысли, ты бы это знала, — он откинулся в кресле, лицо его было нечитаемым.
— О чем ты сейчас думаешь? — мы были слишком глубоко, чтобы остановиться сейчас. Даже если бы я могла, я не хотела.
— Я знаю, что ты принадлежишь ему, но я не могу перестать думать о тебе.
Мое нутро упало. Порхали бабочки. Мои щеки пылали. Я знала, что его следующие слова уничтожат меня, но я была слишком далеко. Слишком зависима. Я хотела большего.
— Я нашел тебя в кабинете Уинстона по ошибке. Тебя там не должно было быть. Но когда я увидел тебя, как ты выглядела… — он вздохнул. — Черт, — он облизал
— Твое тело так чертовски отзывчиво. Я не мог отвести взгляд, — связки на его шее напряглись от эмоций, которые он пытался сдержать. — Конечно, я ревновал. Я хотел, чтобы это был я. Но в тот момент — смотреть на тебя, слышать тебя — это было все, что имело значение. Вот почему я стоял в дверях.
— А сейчас? Почему ты здесь сейчас? — все мое тело гудело от энергии.
— Потому что я хочу увидеть это снова, — он был так уверен в себе, ни единой трещинки в его ровном голосе. — Я думаю, ты тоже этого хочешь, — воздух зарядился между нами. Мое гудение столкнулось с его силой. — Тебе понравилось, что я смотрю, — я перестала дышать. — Его поклонение, — его член вздымался, упираясь в ткань брюк, как пугающая, мощная вещь. — Но в следующий раз, малышка, я буду не только смотреть, — его голос понизился. — Я тоже хочу поклоняться.
Я вспомнила все те времена, когда я желала его прикосновений, все те времена, когда я сидела перед ним обнаженная, пока я принимала ванну, а он читал, и то время, когда он сказал мне, что никогда не полюбит меня, и какая-то часть моей души знала, что это ложь.
— Почему сейчас? У тебя было четыре года наедине со мной, и ты никогда не прикасался ко мне, — мои мысли оборвались. — Это из-за нее? Потому что ты трахал ее, — это прозвучало как ревность. Я не хотела этого. У меня не было права ревновать. Но я хотела знать. Какая-то часть меня нуждалась в этом.
Его глаза смягчились.
— Нет. Я не трахал Сэди. Я никогда не прикасался к тебе, потому что не хотел превращать тебя в еще один продукт Братства, вынужденный жить жизнью, которую ты не выбирала, быть с мужчиной, которого ты не любила, пока ждала того, кого любила, — его голос стал холодным на последнем слове. — Я не хотел, чтобы ты испытывала горечь, обиду и безнадежность, — пауза. — Я не хотел превращать тебя в нее.
Чушь.
— Разве ты не видишь, Грей? Я стала продуктом Братства в ту минуту, когда Малкольм Хантингтон объявил меня своим врагом. Я не выбирала этого, — я жестом указала на дом и лес вокруг нас. — Я не выбирала, чтобы моя личность была стерта или чтобы я отказалась от выпускного с друзьями или учебы в колледже, — эмоции кипели и бурлили в моей груди. — Я понимаю, почему ты держался от меня подальше. Я уважаю это. Ты думал, что поступаешь благородно. Ты думал, что защищаешь меня, — я перевела взгляд на него. — Защищаешь ее, — это всегда было связано с ней. Сэди — садистка. Это было мое новое прозвище для нее. — Но все, что ты сделал, это отобрал у меня еще один выбор, — вот, я сказала это. Облегчение нахлынуло на меня, наполняя легкие воздухом, когда
— Что это был за выбор, Лирика? Какой выбор я забрал? — холодность в его тоне была почти жуткой.
Линкольн вникал во все, что делал. Его эмоции были нервными, осязаемыми. Вы чувствовали их в каждом его слове.
Грей был загадкой. Он ничем не выдавал себя.
Два человека, такие разные, но оба такие совершенные.
— Когда ты была со мной, Линкольн не был вариантом, — он был прав, и правда ужалила. — Он был воспоминанием.
— А теперь он мой муж, — сказала я.
— Как и я.
Как и он. А я была чертовой девчонкой, которая хотела их обоих.
— И что теперь?
Он уставился на меня таким напряженным взглядом, что по моей коже побежали мурашки. Он даже не прикасался ко мне, но я чувствовала его всем телом.
— Я знаю, что часть тебя принадлежит ему. Но есть часть тебя, которая принадлежит и мне — часть тебя, которую он никогда не поймет, — он был так прав, что это причиняло боль. — Я знаю, что ты разрываешься, — снова прав. — Смотреть, как люди трахаются, — это часть того, что мы делаем — того, что мы делали. Это механическое, еще одно движение, которое нужно проделать. Это никогда не затрагивало меня до той ночи на пляже, когда я наблюдал за тобой через окно, — в ту ночь, когда он чуть не убил Линка. — Я не мог видеть твое лицо тогда. Так же, как я не мог видеть его в нашу брачную ночь, — он заставил меня отвернуться, чтобы я не видела, как они смотрят на нас. — Но я видел его сейчас, и я хочу увидеть его снова. Мне нужно увидеть это снова. Мне нужно услышать тебя снова.
— Ты хочешь наблюдать за мной… — я перевела дыхание, не веря в то, что говорю. Такие разговоры не были нормальными. Но опять же, ничто в нашем мире больше не было нормальным. — …с Линком?
— Если это то, что нужно, то да. Разве не в этом все дело? Находить удовольствие в твоем удовольствии.
— А если я не хочу, чтобы ты смотрел? — я сглотнула. — Я имею в виду, если я не хочу, чтобы ты просто смотрел? — мое сердце колотилось. Мое тело трепетало. Я сделала это. Я сказала это, и не было никакой возможности взять свои слова обратно.
— Тогда я буду трахать тебя, пока ты не попросишь меня остановиться. Я возьму все, что ты можешь дать, пока ты не превратишься в дрожащую, плачущую кучу. А потом я возьму еще.
Телефон завибрировал в моих руках, едва не вызвав у меня сердечный приступ или оргазм. Я была близка к любому из них.
Грей наблюдал, как я опустила взгляд на экран и сглотнула.
Вовремя, Татум.
ГЛАВА 28
Лирика подняла телефон, показывая мне имя Татум, как будто мне нужно было объяснение.
Я не нуждался.
— Я должна ответить, — сказала она. — С тех пор как… знаешь… если я не отвечаю, она психует и звонит Линкольну. А если он не отвечает, она заставляет Лео взломать нашу систему безопасности, чтобы посмотреть, что мы делаем, — она поморщилась, как будто вспомнив конкретное время, которое произошло — время, о котором я не хотел думать. — Это беспорядок.