сын

Коркина Вера

— Так ведь и рискнул, правильно вы рассудили, но рукописи-то нет. Даже если предъявить показания, он опытный, все проходил, не выйдет. Преступник здесь, рукопись где-то в другом месте. А надо, чтобы в одном.

— Ну, Михал Михалыч, — лукаво укорила Наташа, — какие же проблемы? Я думала, у милиции тут колебаний не бывает. Даже в кино сто раз показывали, как из таких положений выходят.

— Как? — Шишкин изумился.

— А то вы не знаете? Не лукавьте. Тогда подкидывают и все. — Наташа усмехнулась. — Если, конечно, ваше дело правое и стопроцентная уверенность. Не смотрите так, я ведь шучу.

—

Так тоже, откуда ей взяться, стопроцентной уверенности? Сдается мне, что Нина… — он покосился на Наташу, — совсем не знает, с кем связалась. Больно доверчивая, а зря…

Собеседница его молчала, болтала тапком на большом пальце и глядела на букет ромашек, точно сказанное ее не касалось.

— Авилов говорил, будто вы курите. Вот эти сигареты.

Он показал пачку, она улыбнулась.

— Бросьте вы, Михал Михалыч. Не говорил он этого. Потому что я не курю.

Она легко поднялась с кресла, заварила чай и подала ароматную чашку.

— Вот ваши конфеты. Тут вечерами глаз сомкнуть невозможно, хочется гулять, смотреть на закаты. Тишина, только собаки лают. А почему тут собаки все белые? Белые-белые, с толстой шерстью и непуганые.

— А никто их не гоняет, не принято.

Шишкин быстро выпил горячий чай, положил конфету в карман и попрощался. Что он выяснил? Что вроде бы они поврозь. По словам судя. А верить Наталье нельзя, потому что врет. Врет про сигареты, это раз. И про георгин соврала, глазом не моргнув. Любовь Петровна, что этот черный георгин вывела, ни в жизнь его на рынок не понесет. Даже не срежет. Шишкин покачал головой. А если они сообщники, а Нина ему просто для отводу, то он их, сообщников, разделит!

Глава 15

Призрак

Авилов шел, размышляя о том, что сделает с рукописью Наташа, если она у нее, и где она может быть, если у нее ее нет. Что может затеять Наталья? Праздник мести? Собственную коронацию? Он шел, опустив голову так низко, что очнулся, только когда о кого-то с силой стукнулся.

— Пошли выпьем, — не поздоровавшись, предложил Шурка.

— Ты и так синий, — возразил Авилов.

— Не сейчас. Потом, в час ночи. Вначале почтим Сергея Донатовича. Он сегодня появится. Нужно уважить.

— Уважим, — согласился Авилов. — В баре?

— Нет, туда не пойду. Ко мне пойдем, нужно подготовиться. Ее не могу видеть, — шепнул Шурка.

— Тамару?

Тот кивнул. Они добрели до избы, где светилось окно, и женщина в уютной розовой кофте вязала в кресле, поглядывая в телевизор.

— Жена моя, Любовь Егоровна, — представил Шурка. — Это Александр, как тебя по батюшке-то?

— Сергеевич.

Она улыбнулась.

— Жена у тебя милая.

— Женщина положительная, — согласился Шурка.

Авилов осмотрелся — накрахмаленные занавески, цветы на окнах и оранжевый абажур, точно такой, как у его тетки Нюры. Шурка накрыл стол, достал из холодильника водку и малосольные огурцы, но бутылку не откупорил, пусть в себя приходит. Они поужинали свежей картошкой с укропом и луком, Любовь Егоровна, отвлекшись от сериала, нажарила карасей. Время тянулось незаметно, громко тикали настенные часы с кукушкой.

— Неспроста все это, — рассуждал Шурка. — И кража, и все неспроста. Я тебе скажу по секрету, я тоже виноват, — он понизил голос, чтобы

не слышала Любовь Егоровна. — Она меня охмурила, я думал: чисто несчастная женщина, сделаю, что просит, надо помочь. Даже не спросил, дурак, зачем ей это… А что вышло? Пока я по ее просьбе с крыши летал неудачно, муж, офицер этот, прикарманил рукопись.

— Почему офицер?

— Декабрист. Мученик, таких по лицу видать. Я еще в армии научился декабристов определять. По лицу видно, что человек на муки создан. Они либо рано помирают, либо так маются, что не приведи господи. Двое из троих, что я в роте приметил, на службе и погибли. А третий уж после, в тюрьме крестные муки принял. Если человек прямым шагом к смерти идет, его не остановить. И женщину подберет такую, что подтолкнет. Инстинкт смерти называется, я читал. Так вот. Сбил меня. Что я говорить-то хотел?

— Что неспроста все.

— В общем, ходил я к Мишке, хотел на нее показания дать. Напополам разрывался, потом решил, что нет, все расскажу, как было, но без протокола. Так и рассказать не смог, мямлил, мямлил, но Мишка не прост, интригу мою с Тамарой все, кроме благоверной, знают. Догадался. Ну хорошо. Догадался, а рукопись-то тю-тю, уплыла. Ему положено найти, но он так всех утопит, он же не формальный человек, а сознающий, бережет душу и человечность соблюдает. Поэтому газетную брань презирает и не спешит. Но пока он раздумывает, да с совестью переговоры ведет, все больше народу запутывается. Потому как соблазн! Вот ты, к примеру, ее видел, рукопись-то? В руках держал?

— Держал.

— И что? Скурвился?

— Скурвился, — признал Авилов.

— Вот видишь. Нет таких, кто б не скурвился. Нечеловеческие силы надо иметь, только святой выстоит.

— Почему?

— Много людей ее почитали, потому и ценность. Одному она принадлежать не может, с ног собьет. Только миром можно выстоять, по одиночке не выйдет. Заграбастаешь себе — и готов. Непосильная задача этим владеть. Кесарю — кесарево, а Богу — Богово. Соразмеряй, то есть. А мы больно много о себе понимаем. Прости нас, господи, за лихую гордыню нашу.

За окном уже давно порывами задувал ветер. Застучали о жесть редкие капли, они то учащались, то успокаивались, начинался дождь.

— Может, это он над нами посмеялся так, — продолжил Шурка. — Испытать хотел. Я Александра Сергеича имею в виду. Большой был шутник, как люди рассказывают…

Авилов принялся думать. Зачем он ввязался в историю с рукописью, когда нужно было держаться в стороне? Зачем полез? Все решилось в один момент: когда Гена метнул ее в костер. Тогда он уже не думал, а поступал. А до этого? Был же выбор — выслеживать Гену или нет? Выслеживать, потому что надо знать, что с рукописью. Когда он потерял осторожность? Когда закрутило в эту воронку? Раньше, еще раньше. Пожалуй, когда стукнули Наташу и стало действительно опасно. До этого все еще казалось игрой. Он втянулся, когда стало рискованно. А уж если рукопись оказалась в руках, грех было ею не воспользоваться. Одно действие потянуло за собой другое. А с кого все началось? С дурной бабищи Тамары. Что называется, ложка дегтя в бочке меда. Паршивая овца все стадо испортит. Шурка пострадал. Но одной Тамары тоже бы не хватило. Тут работала группа поддержки: муж, Гена, потом и он сам… Все потрудились. Стадное чувство.