Сыновья Беки
Шрифт:
Двое мужчин подошли к большой акации, что растет у самого плетня, и стали рубить ее под корень.
Хусен хотел посмотреть, как будет падать дерево, но тут вдруг услышал рев бычка из сарая. Его удивило, почему бычок дома. Почему Хасан, как всегда, не отогнал его в стадо, ведь встал-то он раньше всех?
Мальчик уже направился к сараю выгонять бычка, когда какой-то незнакомый мужчина вывел его навстречу Хусену. За бычком шел Хасан. Хусен подбежал к брату и тревожно спросил:
– Хасан, куда он ведет нашего бычка?
– Резать ведет, – ответил Хасан, не глядя на него.
– А зачем резать?
– Так
Но Хусен не ушел. Бычку связали ноги и повалили на землю, и мужчина, тот, что вывел его из сарая, большим кинжалом резанул несчастному горло.
Хусен еле сдерживал слезы. Борз, лежавший неподалеку, поднялся, постоял, поглядел на происходящее и снова улегся чуть подальше.
Никто не обратил внимания ни на Борза, ни на готового разреветься Хусена. Все обернулись на голос женщины, с плачем входившей в эту минуту в ворота. И Хусен тоже.
Это была дяци [17] из Ачалуков. Сестра Беки.
– О, умереть бы мне! Зачем жить, когда тебя нет! – кричала она, быстро семеня по двору. – Ты никому не делал ничего плохого, не только человека, лошади никогда не обидел. За что же с тобой так жестоко расправились?
Хусен побежал навстречу дяци, но она не видела его, никого не видела, только била себя обеими ладонями по лицу, рыдала и причитала.
Все другие женщины тоже снова заплакали. И Хусен не сдержался, разве сдержишься, когда все так жалобно и горько плачут. Вон даже Исмаал и тот утирает глаза, а ведь он взрослый!
17
Дяци – тетка по отцу.
Долго сидел Хусен в сарае, на яслях, и плакал. И некому здесь было увидеть его слезы, приласкать и утешить, сказать, как говорят в таких случаях: «Ты же мужчина! А разве мужчины плачут?» Только старый мерин своими сточенными за долгую жизнь зубами с трудом перетирал кукурузные стебли. И не было ему никакого дела ни до Хусена, ни до тех, кто горевал там – во дворе и в доме.
А Хусен плакал и думал… Не о том, как они теперь станут жить, как будут завидовать всем детям, у которых есть отцы. Он был еще так мал, когда не думают о будущем. Сейчас Хусен не мог примириться с мыслью, что, прежде чем зайдет солнце, люди унесут отца, убитого рукой жестокого злодея, унесут навсегда! Это Хусен знал и понимал… А как он просился вчера в поле с отцом! Как ему хотелось быть вместе с ним! Может, тогда не случилось бы той страшной беды? Мальчик не знает, как бы он уберег отца, просто думает: вдруг при нем не убили бы!..
Хусен вышел из сарая. Неподалеку стоял Тархан и изо всех сил надувал бычий пузырь. Тут же, за спиной у него, нетерпеливо подпрыгивал Мажи, сын Гойберда. Пузырь надувался все больше и больше, скоро он был уже величиной с тыкву.
– Дай, теперь я… – протянул руку Мажи.
– Иди отсюда, косой.
У Мажи и правда один глаз косил, особенно когда он смотрел прямо перед собой. Оттого и дразнили его. И не только косым называли, но и плешивым, но это те, кто знал, что у него лишай на голове, а знали об этом немногие. Потому что и зимой и летом Мажи ходил в шапке. Хажар чего только не делала по совету соседок, ничего не помогло, а везти Мажи
– Дай мне, – не отставал Мажи от Тархана.
Но тот убежал. Высоко, как флаг, поднял в руке большой пузырь и вприпрыжку понесся к своему двору. Скоро оттуда донеслась барабанная дробь. Это Тархан отбивал ее на пузыре. Но Мажи тотчас забыл о пузыре. Его уже привлекало мясо. Разрубленная на части туша бычка была разложена на плетне. Хасан и Рашид, старший брат Мажи, разносили куски мяса соседям – таков обычай.
Как только Мажи получил долю, предназначенную их дому, он, почти не касаясь земли, одним махом умчался домой. Но не прошло и пяти минут, как он снова был тут и кружил вокруг котла, в котором варилось мясо, в надежде, что и здесь ему перепадет кусок. Мажи просительно глядел на старика, что готовил варево. Тот изредка посматривал на мальчишку, не гнал, не сердился, только сказал:
– Зря ты здесь стоишь, мясо еще не сварилось.
Мажи чувствует, старик не злой, а значит, можно надеяться, даст мяса, потому и уходить не хочется, да возле котла к тому же и теплее – на Мажи одна рубашонка и латаные-перелатаные штаны, и ноги у него босые, а на дворе холодно.
Хусен смотрит, как очищают от коры брусья, напиленные из акаций. Он знает: под ними будет лежать в могиле отец.
Работают два-три человека, а Соси, заложив руки за пояс, наблюдает за ними. Он недавно вернулся из Владикавказа и сразу пришел на похороны. Все что-нибудь делают, а он только стоит и наблюдает.
– Хороши брусья. Сто лет продержатся, – сказал, распрямляясь и растирая спину, Гойберд.
«А что будет через сто лет? – подумал Хусен. – Тогда я уже вырасту большой, поставлю другие брусья, толще этих. Когда ставить буду, тогда и дади увижу?»
– Бедняга Беки. Собирался из этой акации новые столбы для ворот сладить, – тяжело вздохнул Гойберд.
– Да, плохое дело вышло, – сказал Соси, – но и Беки не должен был забывать, кто он есть.
– Что ты этим хочешь сказать? – спросил чернобородый мужчина, один из тех, что обтесывали брусья.
– Недаром ведь говорится: не замахивайся занозой от ярма, помни, что тебя самого могут ударить ярмом.
Гойберд нахмурился:
– Не говори лишнего, Соси. Все произошло не по вине Беки. Он человек справедливый и смирный.
– Но не убил же его Саад так – ни за что ни про что? – стоял на своем Соси. – Мне еще не приходилось слышать, чтобы человека убили без причины.
– Тебя не было дома, и ты не знаешь, как все получилось, а потому лучше не говори об этом.
– Хоть я и не был дома, а стоило мне въехать в село, люди все рассказали.
– Тем более тогда не пойму я, в чем ты видишь вину Беки?… – С этими словами Гойберд вбил топор в брус, присел на корточки и вопросительно уставился на Соси.
Хусен посмотрел на Гойберда, и ему показались вдруг непомерно большими нос его и сильно выдающийся подбородок, будто нарочно вытянутый кем-то.
– Если тебе рассказали все, как было, то ты, наверное, знаешь, что Беки просил Саада только об одном: не пускать на поле овец, пока он не уберет кукурузу, – продолжал Гойберд, – разве он не имел на это права?